Они стояли на скалах у побережья. Вечер выдался достаточно холодным, комендант поделился с девушкой своим плащом, и они случайно оказались в непосредственной близости друг от друга, потому что плащ был недостаточно широким, чтобы уместиться под ним вдвоём на расстоянии. Уилфред не обнимал свою спутницу, не брал за руку, старался не прикасаться особенно: знал, что сейчас от каждого прикосновения ей будет неприятно. Чтобы восстановиться, всегда нужно время.
Зима постепенно отступала, давая дорогу весне. Вечера стали длиннее и мягче, вьюги и метели поутихли, тонкий слой льда у побережья тронулся, кое-где растаял, а кое-где крупные обломки льдин ещё покачивались на сонных волнах. День клонился к закату, и нежно-багряные отблески солнца окрасили в розовый пушистые облака, горизонт и тихое, спокойное море. Пушистый снежок искрился под ногами, лёгкий морозный ветер перебирал пряди.
– Красиво, – заметил комендант, задумчиво глядя куда-то вдаль.
– Если бы не ты, я бы никогда больше не увидела закат, – тихо отозвалась девушка. И вдруг Уилфред отдал ей плащ, опустился перед ней на одно колено.
– Леди Регина, дочь Асгейра Мансфилда, окажешь ли ты мне честь, позволишь ли перед людьми, богами и стихиями назвать тебя супругой и, если великий ветер будет милостив, матерью моих детей?
Регина позволила себе робкую улыбку. На щеках её вспыхнул нежный румянец. Уилфред улыбался – почти впервые за много дней после возвращения из Империи.
– Да, – едва слышно выдохнула девушка. – По закону и нашему общему желанию я принимаю тебя как мужа и отца моих детей, если великий ветер будет милостив.
Уилфред поднялся и поцеловал её – осторожно, бережно, будто она могла растаять в хороводе ажурных снежинок. И в этом поцелуе смешались все когда-либо невысказанные слова, чувства, мечты. А закат догорал на темнеющем небе, и где-то вдалеке слышался глухой шёпот сонного северного моря.
III
Пролог
Сухая, костлявая рука вытянулась из-под широкого рукава чёрного плаща. Тьма ласковым котёнком юркнула в ладонь и свернулась чёрным дымчатым клубочком. Рука исчезла в складках истрёпанного одеяния и стряхнула остатки Тьмы.
В густых рыжих локонах прохладным дыханием запутался ветер. Холодные, безжизненные пальцы провели по волнам растрёпанной косы, приласкали, погладили. Здесь они могли быть вместе – только здесь, только в этом мире и нигде больше. Ни один другой мир не принимал их союза, ни в каком из миров они не могли существовать неразрывно. Только живая Тьма, свиваясь дымчатыми кольцами вокруг них, помогала им обрести силу.
– Двадцать солнцеворотов, – шёпотом произнёс спокойный, хрипловатый голос. – Двадцать… Я ждал так долго, и готов подождать ещё. Кажется, такая мелочь по сравнению с минувшим.
– Всё, что происходит у них сейчас, нам только на руку, – Астра прислонилась щекой к плечу Свартрейна и прикрыла глаза, поддаваясь ласке его мраморно-бледной, холодной руки. – Твой братец не справится с двумя войнами сразу. Просто не останется ни сил, ни магии.
– Не забывай про его девочку-воспитанницу, – поморщился дух Нави и, ненароком забывшись, крепко сжал прядки и дёрнул Астру за волосы. Ведьма зашипела, как рассерженная кошка, и он поспешно убрал руку. – Прошло достаточно времени, он успел передать ей немалую часть своих знаний, а ты напрасно её недооцениваешь.
Некоторое время они молчали, любуясь друг другом в кольцах Тьмы и огня. Яркая и безмолвная пляска двух совершенно противоположных стихий увлекала и заставляла забыть на время обо всём на свете.
Прошло уже слишком много дней, лун и солнцеворотов, чтобы желание что-то изменить в жизни оставалось настолько же страстным, как и раньше. Слишком много было потрачено усилий впустую, чтобы цель оставалась настолько желанной, какой была. Однако слишком много крови было пролито напрасно, чтобы отступать теперь.
– Я отдал бы все свои столетья за несколько дней настоящей жизни, – задумчиво промолвил Свартрейн. Астра почему-то опустила глаза. Очертаний краёв его плаща не было видно: они словно растворялись в густой чёрной дымке живой Тьмы. Одной ногой он стоял здесь, в Нави, где прошла большая и самая значительная часть его жизни, а другой – в переходе между мирами, там, где счастье казалось самым близким и возможным.