Он не ошибся: по дороге к Восточной башне всё чаще попадались стражники, а внизу, через одну лестницу, слышались голоса и грохот чего-то железного, в звенящей тишине отдававшийся эхом под каменными сводами и оттого казавшийся ещё более жутким. Но Эйнара подобным было уже не напугать. Дав знак своим спутникам, чтобы распределились по всей галерее на случай необходимости обороны, он проверил, легко ли ходит клинок в ножнах, и спустился вниз.
В подземелье было мрачно и очень тихо, однако шум растворился в тишине практически только что. Все, кто стоял под низкими сводами, часто и тяжело дышали и казались уставшими и вымотанными. Эйнар снял со стены факел, осветил пространство перед собой: прямо напротив него к стене был прикован за руки тот самый преступник, и правитель узнал чужака из Халлы. Чуть поодаль, в темноте, стоял Уилфред, хмуро глядя в пол и скрестив руки на груди. Четверо стражников с оружием в руках перекрыли пленнику все пути к побегу, хотя в таком положении, в котором он оказался, сбежать было совершенно немыслимым.
– Жду объяснений, – Эйнар сунул факел в медный канделябр и прислонился плечом к стене, обведя взглядом всех по очереди. Уилфред молчал.
– Я жду, – повторил правитель спустя несколько минут тягостного молчания. – Не заставляйте меня прибегать к магии.
– Этот человек напал на Ивенн, милорд. Не сдержал данного вам обещания, совершил покушение на вашу воспитанницу и пытался проникнуть сквозь вашу защиту. Полагаю, вы сами должны решить, как поступить с ним.
Эйнар подошёл к Ардону так близко, что тот почувствовал его неслышное дыхание. Светло-серые глаза правителя на сей раз были не холодны. О такой взгляд легко можно было бы оцарапаться или обжечься. Ардон отвёл взор и опустил голову. Руки его были согнуты в локтях и заведены вверх, за голову. Серая рубаха была кое-где изорвана, на руке виднелась повязка, прикрывающая давнее повреждение. Выглядел он весьма жалко, но ни капли жалости не собирался проявить правитель.
– Значит, все твои обещания не стоят и медной монетки? – холодно спросил он.
– Милорд! – Ардон вдруг вскинул голову и невольно поморщился от боли в вывернутых плечах. – Пощадите! Меня заставили!
– Снова прикрываешься другими?
– Милорд, это правда!
– После случая с одним таким же, как ты, законы малость поменялись, – Эйнар прищурился, подошёл к нему ещё на шаг. Ардон вжался в холодную каменную стену. – И если ты не захочешь говорить сам, то мы сумеем тебя заставить.
Невзирая на угрозу, Эйнар оставался удивительно сдержан и спокоен. Уилфред вдруг коснулся его руки и наклонился к нему поближе:
– Ты же его просто пугаешь, да?
– С чего ты взял? – правитель криво усмехнулся.
– Тогда… – комендант судорожно сглотнул, вытер лицо рукавом, – отпусти меня. Я сделал своё дело.
– Это ещё зачем? – в глубоких серых глазах сверкнули искорки подозрения. Уилфред наклонился ещё ближе и прошептал совсем тихо:
– У меня дети. Маленькие. Я не могу разорваться и быть здесь одним человеком, а дома – другим.
– О чём ты? – Эйнар вопросительно приподнял одну бровь. Уилфред, бледный, почти как Ардон, нервно закусил губу и хрустнул костяшками пальцев.
– О том, что я не хочу становиться зверем, глядя на это. Отпусти меня, позволь мне уйти.
– Раньше ты вполне мог бы оставаться, – заметил лорд Мансфилд с лёгким холодком в голосе.
– Раньше в моей жизни не было Регины, Свейна и Кристена, – резонно отозвался Уилфред. – Мы – то, что мы видим. И что мы слышим. Прошу тебя.
Эйнар внимательно посмотрел на друга. Комендант изо всех сил сохранял спокойствие, но его выдавали бегающие глаза, поджатые губы, бледность. Видно было, как нелегко ему вообще находиться здесь, однако он терпит ради исполнения долга. Раньше за ним такого не было заметно… Но правитель покачал головой.
– Нет, – твёрдо ответил он. – Я хочу, чтобы ты был готов и к такому. Знал, что у моей доброты существует предел. Мы терпели слишком долго. Терпели, прощали, исправляли свои и чужие ошибки, и всем всё сходило с рук. И я больше не остановлюсь, добиваясь правды.
– Правды? – переспросил Уилфред с горечью в голосе. – В чём она, твоя правда? Ты можешь выбить любое нужное тебе признание, причинив человеку боль, неважно, так или с помощью магии, но правда – это другое. Правда – это искренность, а не вынужденное согласие с навязанным словом. Да, мы обошлись с ним так, как он заслуживает, но большего не нужно.