В горнице царил мягкий полумрак, на столе в небольшом медном подсвечнике горели две свечи, воск медленно таял и, стекая, застывал на тёмной меди причудливыми узорами. Ярико уже клонило в сон: час был поздний, почти что за полночь. Сигрид спала, раскинувшись на широкой постели и укрывшись до самого подбородка тёплым стёганым одеялом. Волосы она на ночь распускала, и густой светло-русый водопад локонов, слегка вьющихся, будто бы обнимал её стройную фигурку. Спала она беспокойно: ворочалась, всё никак не могла удобно устроиться, изредка кашляла во сне. А потом неожиданно вскочила, бледная, как полотно, села на постели, придерживаясь рукой за бревенчатую стену. Ярико едва свои бумаги не рассыпал, резко отодвинул стул, бросился к ней:
– Что такое?
– Попить принеси... пожалуйста, – выдохнула девушка. Он едва успел отойти, как вдруг её вывернуло наизнанку. Она закашлялась, низко опустила голову, заливаясь румянцем:
– Прости...
– Да ты что? Нашла, чего стыдиться! – испугался Ярико. – Погоди, я сейчас!
Он бегом спутился на первый пол, в горницу, служившую им столовой, трясущимися руками налил воды из кувшина в кружку, схватил со стола первый попавшийся отрез ткани, оказавшийся льняным рушником, бросился обратно, едва не расплёскивая воду себе под ноги. Сигрид взяла кружку с благодарным кивком, некоторое время молча пила, отстранённо глядя куда-то в окно.
– Бывало так?
Пара лёгких кивков в ответ.
– Чего ж сразу не сказала? Захворала, поди, и молчишь?
Девушка только плечами пожала в ответ. Допила, отставила кружку на небольшой деревянный столик, стоявший между изголовьем и стеной.
– Не пойдёт так, – Ярико решительно поднялся, заправил рубаху, перетянул широкий кожаный ремень. – Жди. Получится поспать – спи. Я за лекарем.
– Не нужно, час уже какой поздний, – она попыталась возразить.
– Без разговоров! – строго прикрикнул он. – Не слепой ведь, вижу, что худо!
С этими словами он быстро вышел, прикрыв за собою дверь. Сигрид со вздохом легла обратно, закуталась в одеяло. Какой уж сон теперь...
Одна из ренхольдских знахарок жила от них неподалёку, через две или три улицы. Сигрид была с ней дружна, училась у неё травы различать и вышивать обереги по ткани, и Ярико не мог не признать, что выходило у неё достаточно неплохо. Сама знахарка, госпожа Хельга, как все привыкли её называть, была не то чтобы и редкой гостьей в их доме. Уже не молодая, но ещё и не старая, она пришла в Правь рано, ещё совсем юной. Семьи своей у неё не было, да она и не тянулась к людям особенно. Тем, кто нуждался в помощи, – помогала, а просто так разговоров вести не привыкла, близко ни с кем не сходилась. Однако, несмотря на эту её нелюдимость и строгость, люди Ренхольда любили её. И стоило Ярико обратиться к ней и сказать, что жена его захворала, как она без лишних разговоров и расспросов пошла к ним.
Сигрид всё-таки не удалось уснуть. Увидев госпожу Хельгу, она с улыбкой привстала ей навстречу, но тут же опустилась обратно на постель. Хельга выпроводила Ярико из горницы, о чём-то долго-долго говорила с самой девушкой за закрытой дверью, а потом позволила хозяину дома войти и сама, направляясь к выходу, обернулась у порога, с доброй улыбкой посмотрела на девушку:
– Чего же ты плачешь? Радоваться надо, а ты плачешь.
Никаких монет она брать не стала, отказалась, так же быстро ушла из их дома, как и появилась. Ярико вернулся в горницу на втором полу. Сигрид сидела на постели, прижавшись спиной к стене и завернувшись в одеяло. Щёки её были мокры от слёз, но на губах играла радостно-смущённая улыбка. Супруг присел рядом с ней, мягко обнял за плечи, притянул к себе.
– Что с тобой случилось? Сказала она?
– Сказала, – прошептала Сигрид едва слышно. – Ребёночек у нас с тобою будет... Госпожа Хельга говорит – девочка.
Ярико вдруг почувствовал, как щёки вспыхнули, а сердце непривычно дрогнуло.
– Что? – растерянно пробормотал он каким-то хриплым от волнения голосом. Девушка повторила ещё более негромко и непонятно, и он, не дослушав, сжал её в объятиях, задыхаясь от нечаянной радости.