Он помнил всё: от начала и до конца. Как и где схватили ребят, не знал, но обыскивать их, а позже и сторожить пришлось именно ему. Девушка не сопротивлялась, ничего не говорила, плакала молча, без всхлипов – только слёзы катились по лицу, а юноша поначалу пытался её успокоить, но потом бросил: и сам был не в лучшем положении. Сквозь небольшое зарешеченное окошко Айдар видел, как они сидели, прислонившись к стене и прижавшись друг к другу, и то молчали, то чём-то шептались так тихо, что слов нельзя было разобрать. Они явно были не из простых людей: как-то Айдар увидел, что юноша разжёг огонь и держал его на ладони. Пленники грелись возле этого небольшого пламени и разговаривали. Айдар услышал только несколько слов, в отчаянии брошенных девушкой: "И будто бы не он намедни прощения просил". Но отчего-то задумываться о том, кто же просил прощения и отрёкся от своих слов, Айдар не стал...
Нужно ли говорить, что за минувшие три ночи Славка едва не сошла с ума после пережитого… Когда она увидела Ольгерда, сидящего на алтаре с её клинком в руках, услышала его искреннее, горячее раскаяние, что-то болезненно натянулось и надорвалось в ней, какая-то струна, и боль от этой разорвавшейся струны была совсем незнакомой: такой тоскливой и безнадёжной, какой Славка никогда не чувствовала раньше. Она поняла, что готова простить ему всё: и пытки, и жертву, и то, что он бросил их с матерью, – только чтобы он остался с ней, вернулся в семью, постарался всё поставить на свои места, как и обещал. И что же теперь? Славка надеялась до последнего, что вот сейчас он войдёт, скажет, что неправ был, велит отпустить их. Даже когда грубая, жёсткая верёвка стянула запястья сзади, когда деревянный помост пошатнулся под ногами, Славка верила, что отец не оставит её и Ярико, переменит своё решение. Больно было ещё и оттого, что в колдовстве их обвинили нечестно… Но Ольгерд ничего не сказал, не отказался от своих слов. В тот день Айдар стоял достаточно далеко от помоста, чтобы видеть лица осуждённых пленников, но он точно знал, что оба уже ни на что не надеются. Когда Ольгерд отдал приказ стражникам, Айдар невольно отвернулся и прикрыл глаза и очнулся только тогда, когда в наступившей тишине что-то коротко свистнуло, и князь, стоявший возле него, начал медленно оседать наземь.
Айдар мерил шагами узкую мокрую дорожку перед воротами и думал о том, что Ольгерд и впрямь за одну ночь изменился так, будто прошло десять солнцеворотов. Ему даже как-то показалось, что князь забыл его имя, потому что тот ни разу не обратился к нему так, как обращался ранее. И сейчас, когда Тьма окутала его рану, его напряжённые руки, Айдар понял, что здесь нечисто. Рыжая ведьма во всём виной: даром, что ли, она последнее время не появлялась в деревеньке, словно сквозь землю провалилась... Она что-то сотворила с самой душой князя, сумела изменить его. Это был не тот Ольгерд, которого знал Айдар. Вправду не тот. И вдруг у него мелькнула мысль: догадываются ли об этом остальные ратники и слуги? Если да, то отчего никто не пытается об том заговорить?
Ему очень хотелось поговорить с девчонкой, хозяйкой клинка, того самого, что слегка светился у него в руке. Накануне, в порыве откровения, Ольгерд сказал ему, что Славка – его дочь, а потом, практически тут же, будучи в здравом уме и светлой памяти, отдал приказ казнить её и её друга из-за какого-то глупого обвинения. Интересно, знает ли Славка об отце? Айдару нестерпимо хотелось расспросить её обо всём и поделиться догадкой насчёт того, что с князем что-то произошло неладное: в глубине души была твёрдая уверенность в том, что Славка поймёт его.
* * *
Райда толкнула дверь, ведущую в главную залу Совета. Скрип в звенящей тишине показался неестественно громким. В зале было пусто, и только один человек сидел во главе длинного деревянного стола, сцепив руки замком перед собою и опустив взор. Райда окликнула его по имени. Вздрогнув, Кит поднял голову.