– Кит меня убьёт, – констатировал Йала. – Ладно, чёрт с тобой, пошли.
Воин удовлетворённо кивнул, и они вместе с Йалой вышли со двора. Чуть слышно скрипнула калитка, стукнул засов. Иттрик задумчиво потёр переносицу, взъерошил на затылке волосы, и без того растрёпанные. Странный гость... И сон не менее странный. Что бы это могло быть? А главное, где и когда? Если он сейчас не смог помочь, то, может быть, когда что-то подобное произойдёт по-настоящему, он придумает, что делать?
…Когда Винд и Йала пришли в дом Отца Совета, хозяева, естественно, спали. Ни звука не нарушало тишины, только кое-где на сквозняке хлопали и поскрипывали деревянные оконные ставни. Йала сделал знак своему спутнику, чтобы тот остановился, а сам взбежал по лестнице, немного помедлив перед запертой дверью, постучался.
– Кто там? – послышался сонный и недовольный голос Кита.
– Кит, это Йала, – крикнул воин в ответ. – Открывай, дело к тебе!
Из горницы донеслись шаркающие шаги, потом дверь открылась так резко, что Йала едва успел отступить на шаг. Кит, прихрамывая, вышел на порог и прислонился плечом к дверному косяку.
– Что тебе нужно так поздно... так рано... впрочем, неважно, – он нахмурился, поскрёб в затылке. – Ночь на дворе, что ты хочешь?
– Винд приехал, – ответил Йала, понизив голос до шёпота. – Внизу дожидается.
При этих словах его с Кита сон как рукой сняло. Он отправил рубаху, подтянул широкий пояс, пригладил пятернёй волосы, растрепавшиеся со сна.
– Скажи ему, пускай поднимается сюда, – Кит враз посуровел, между густыми седеющими бровями легла складка. – Хотя нет... Я сам спущусь.
Йала кивнул, побежал вперёд – предупредить Винда, а хозяин дома, хромая, пошёл вниз по лестнице и толкнул дверь, ведущую в главную горницу. Вскоре Винд и его спутник вернулись.
– Йала, оставь нас, – Кит сделал жест в сторону двери. И только когда та закрылась за воином, Отец Совета позволил себе проявить чувства, по-дружески обнял Винда, хлопая его по спине.
– Да, да, я тоже рад тебя видеть, Кит, – полузадушенно произнёс Винд, осторожно высвобождаясь из крепких объятий друга. – А ты постарел... Почти седой, глянь-ка...
– Так ведь и ты не молодеешь, – усмехнулся Кит. – Ну, садись, рассказывай…
Винд тоже не выглядел так, будто и не проходило семи долгих солнцеворотов с той поры, как в Кейне всерьёз озаботились из-за угрозы, исходящей от Халлы. Не один солнцеворот отразился на приятном, загорелом лице его. В иссиня-чёрных волосах, отросших за минувшее время, кое-где виднелась серебристая проседь, на лбу появились две глубоких морщины, которых ранее не замечал Кит. В глубоких, добрых синих глазах его нельзя было прочесть чувств. Умению Винда скрывать своё состояние завидовали многие, но ему качество это было просто необходимым.
– Какие вести из Вальберга?
– Да какие... – эхом отозвался Винд, вздохнув, – Князь войско собирает. На службу к себе людей зовёт, обещает горы золотые. А меня всё никак сотником не сделает, я у него уж какую луну по правую руку хожу...
Винд огляделся, увидел глиняный кувшин, заглянул в него, отхлебнул немного. Пока он пил, Кит задумчиво изучал его лицо, загоревшее под солнцем Халлы, заметно поменявшееся, посуровевшее. На левой щеке, чуть выше обветренных и потрескавшихся губ, виднелся свежий короткий шрам. Когда кувшин опустел, Винд откашлялся и продолжил свой рассказ.
Поначалу ни у кого не возникало даже подобной мысли о том, что у Велимира, сына первейшего человека в совете Халлы, достанет сил и храбрости покуситься на власть в восточном княжестве. Никто толком не понимал, что такого ему удалось сделать, но так или иначе, Вальберг, бывший когда-то частью земель Халлы, откололся от изначального княжества и стал считаться отдельной землёй. После смерти отца Велимир объявил себя князем в Халле, собрал верное и преданное окружение из членов младшего Совета и особенно близких к нему ратников и теперь искал ещё людей, согласных на его условия и готовых бороться за независимость. Халла постепенно превратилась в один огромный военный лагерь, и все, кто был изначально против войны, отсиживались где-то в отдалении от центральных земель или же уходили, принимали отшельническую жизнь – не жизнь, а существование.