Нет, магия тут под запретом не только и не столько из-за душ. Просто, никакой власти не понравится, если безродная чернь будет штабелями класть аристократов. Магия, с её наплевательским отношением к происхождению и титулованности, вообще представляет собой настоящий кошмар для действующих правителей, ведь она самым бесстыдным образом подрывает расклад сил, формировавшийся веками. Для элиты допустить широкое распространение магических практик — всё равно, что раздать кривозубым крестьянам пулемёты, самим при этом оставаясь в сверкающих доспехах и с изукрашенными парадными мечами. Попробуй подавить голодный бунт, когда какой-нибудь сельским пиромант превращает твоих карателей в удобрение для полей. Гораздо удобнее объявить такого еретиком, чтобы его же голодающие односельчане заблаговременно донесли куда полагается, а там уж специалисты разберутся без шума и пыли. «Разделяй и властвуй» в действии. Не удивлюсь, если у этих лицемерных уёбков есть магический спецназ, а все запреты, приправленные религиозной ахинеей, у самих законотворцев взывают лишь злорадный смех. Сидит так какой-нибудь высокопоставленный чинуша на торжественной церемонии сожжения очередного колдуна, попивает водичку, собственноручно превращённую в вино, и думает: «А ловко же мы развели лохов». Если бы мне было не плевать на эту тупую раболепную биомассу, ведущуюся на сказочки о заботе мудрых правителей, я даже погордился бы собой, как дерзким борцом с угнетателями простого люда.
Тем временем моя борьба ни шатко, ни валко довела наш маленький, но эффективный отряд до обещанного Паулем третьего этажа. Позади осталось не меньше четырёх десятков бездыханных тел, а тревога всё ещё не была поднята.
— Твою мать…
Прервал мои благостные мысли гул набатного колокола.
— Кажется, началось, — блеснул проницательностью Волдо.
— Пауль, дальше мы сами. Наберите воздуха, ребята, сейчас поныряем.
Глава 35
В моём суровом лишённом многих радостей детстве одной из любимых игр была… Ладно, у неё нет названия. Я просто брал прут и рубил им высоченные жирные одуванчики позади нашего полуразрушенного железобетонного пристанища. Иногда, пресытившись этим флорогеноцидом, я припадал к земле и, набрав полные лёгкие, дул на своих лохматых недругов. И в тот же момент их напыщенные морды съёживались до жалких пестиков, а вся крутизна разлеталась по округе облаком белого пуха.
— Волдо, меч.
Мой верный оруженосец, храня торжественное молчание, поднёс мне обнажённый фламберг.
— Здесь будет страшно, мокро и скользко. Ты справишься?
— Освободите их души от оков плоти. Об остальном я позабочусь, — не спасовал рыжий в этом состязании по пафосу.
— Так тому и быть. Держитесь подле меня. Пусть соберутся плотнее.
И они собрались. О, сука, как же быстро и плотно они собрались. Лязг лат наполнил каменные кишки замка сразу отовсюду. Будто бурная горная река стали прорвала плотину беспечности. Они стекались по лестницам и коридорам, сталкиваясь по пути, распихивая друг друга в необузданном желании изрубить нас своими мечами и алебардами. Поток ненависти и корыстолюбия. Кто принесёт голову нарушителя? Кто станет первым среди равных?
Мы трое, спина к спине, стояли посреди небольшой залы на пересечении четырёх коридоров. Вокруг нас стремительно росло стальное кольцо. Не знаю, сколько их было, но слишком много для того, чтобы думать об эстетике смерти. Тут в голову лезли мысли лишь о полном пиздеце. А мысли, как всем известно, имеют свойство материализоваться.
— Бля… — впервые услышал я из уст Волдо, и на сей раз его губы двигались точь-в-точь с фонетикой произносимого, когда несколько шлемов брызнули из прорезей забрала так, будто содержимое внутри угодило в гидравлический пресс.
Удивлённое не меньше моего оруженосца кольцо на секунду опешило и даже отпрянуло на шаг. Но лишь на секунду и только на шаг. В следующее мгновение стальная лавина ринулась на нас.
Вопреки расхожему мнению, в своей предыдущей жизни я был знаком не только с мразями и блядями. Имелись среди моих знакомцев и личности куда более неординарные. Например, художник. Настоящий, не из тех, которые собственным говном на стенах рисуют. Нет, он писал маслом на холсте, прямо как мастера старых школ. Писал великолепно. Он говорил, что в его жизни есть только две по-настоящему важные субстанции — краски и алкоголь. При чём по отдельности они почти бесполезны. Но вот если их смешать… О! Тогда берегись! Тогда культурный шок и эзотерический разъёб обеспечены. Да… Я тоже своего рода художник. Только мои краски — магия, а мой алкоголь — раж. И он слишком крепок, чтобы под ним аккуратно выводить фотореалистичные натюрморты. Раж диктует свой стиль исполнения — экспрессивный, размашистый, когда сотворённое им художественное полотно работает больше на ассоциативном уровне восприятия, нежели на классическом. Впрочем, довольно рассуждений, пора за дело.