На своей же кровати.
От рук той, кого когда-то называла сестрой.
Что ж... Умирать так умирать, но я не намерена так просто сдаваться.
С огромным усилием я рванула прибитую руку.
Хрясь.
Плоть порвалась. Кровь хлынула ручьём.
Но зато я была свободна.
Двумя руками я вцепилась в Ленины волосы, свалила её на пол.
Мы катались, как дикие кошки.
— ТВАРЬ! — она царапала моё лицо, пытаясь достать до глаз.
Я укусила её за щеку, почувствовав вкус крови на языке.
Лена вырвалась.
Одним рывком перевернув меня.
— УМРИ!
Удар.
Мой затылок ударился об угол кровати.
Ещё удар.
В глазах поплыли чёрные пятна.
Ещё...
Тёплая жидкость залила шею.
Кровь. Моя кровь.
Лена не останавливалась.
— Я... НЕНАВИЖУ...
Каждый удар был подобен взрыву в голове.
Силы покидали меня.
Руки ослабли.
Всё...
Мне конец...
И тут...
Глухой звук.
Лена замерла.
Её глаза округлились.
Потом она медленно сползла с меня, обнажив стоящую за спиной Марию с окровавленным бронзовым подсвечником в руке.
— Госпожа... — её голос дрогнул, но пальцы быстро и профессионально связали Лену перекрученной простынёй. — Всё хорошо. Всё...
Охрана ворвалась через секунду.
А потом и...
Они.
Николай. Бледный, с лицом, на котором я впервые увидела настоящий гнев.
И...
Роман.
Его глаза...
О Боже, его глаза...
В них не было ни злости, ни жестокости.
Только ужас.
Который можно было бы интерпретировать как "Я опоздал".
Тьма, как тёплое одеяло, наконец накрыла меня.
Последнее, что я услышала, был рёв Романа:
— ОНА УМРЁТ ЗА ЭТО!
И тихий ответ Николая:
— Нет. Это будет слишком милостиво.
Глава 53. "После кошмара"
Темнота...
Где я?
Что...
Я открыла глаза.
Резкий свет больничной лампы ударил по зрачкам, заставив зажмуриться. Голова пульсировала тупой болью, будто кто-то вколотил гвоздь прямо в череп.
— ...она приходит в себя...
— ...отойдите, дайте ей пространство...
Голоса. Они доносятся совсем близко.
Я попыталась пошевелиться и тут же ощутила острую боль в правой ладони. Воспоминания нахлынули, как ледяная волна:
Лена. Гвоздь. Кровь. Удары. Тьма.
— Эрика?
Я медленно повернула голову — и встретилась взглядом с Романом.
Он сидел у моей кровати, его обычно безупречный вид был неопрятен: растрёпанные волосы, тени под глазами, рубашка с закатанными рукавами. На костяшках пальцев — свежие ссадины.
— Где... — я попыталась сесть, но голова закружилась.
— Не двигайся, — его рука легла на моё плечо, удерживая на месте. — У тебя сотрясение и шесть швов на затылке.
Я подняла правую руку — ладонь была туго забинтована.
— Разрыв мягких тканей, — сквозь зубы процедил он. — Но кости целы.
В дверях показался Николай. В отличие от Романа, он выглядел безупречно — тёмный костюм, гладко выбритые щёки. Только глаза... В них горел холодный, расчётливый гнев. Однако, взглянув на меня, его взгляд смягчился и заметно потеплел.
— Дитя моё, — он подошёл, осторожно беря мою здоровую руку. — Как ты себя чувствуешь?
Я хотела ответить, но губы дрогнули. Внезапно перед глазами снова всплыло Ленино перекошенное от ненависти лицо.
Она хотела меня убить. По-настоящему.
— Где... она? — прошептала я.
Роман и Николай переглянулись.
— В подвале, — наконец ответил Роман. — Ждёт решения.
— Моего решения, — поправил Николай, поглаживая мои пальцы.
Я закрыла глаза.
Что я сейчас чувствую?
Ненависть? Да.
Страх? Конечно.
Но что-то ещё...
Что-то похожее на... пустоту.
— Я... — голос предательски дрогнул. — Я не понимаю... Почему?
Роман резко встал, подошёл к окну, сжав кулаки.
— Потому что она безумная тварь, — прошипел он.
Николай вздохнул:
— Потому что некоторые люди, дитя, просто не могут видеть счастье других. Они не готовы признать себя ничтожествами, поэтому выбирают путь ненависти и «мести» к тем, кто, по их мнению, сделал их такими. Их глаза застилает зависть к чужим успехам, поэтому они не замечают и не помнят, как к ним относились раньше.
Я снова посмотрела на свою перевязанную руку.
— Что... что будет теперь?
Николай улыбнулся — мягко, почти по-отечески:
— Теперь ты отдыхаешь. А мы... — его взгляд стал ледяным, — позаботимся о том, чтобы подобное больше не повторилось.
Роман обернулся. Его глаза встретились с моими.
— Никто больше не причинит тебе вреда, — сказал он тихо. — Клянусь.