Я резко одёрнула руку, но он не отпустил.
- Ах да, - притворно вспомнил он. - Ты же не можешь сказать «пошёл ты». Как неудобно.
———————
"Я должна ненавидеть его. ДОЛЖНА.
Но почему тогда, когда он говорит 'мой щеночек', в груди что-то сжимается?
Неужели это и есть тот самый стокгольмский синдром, про который все трубят?
Или...
Или я правда начинаю ломаться?"
Он прервал мой поток мыслей, неожиданно серьёзным тоном:
- Ну что, приступим?
Глава 14. «Сломанные струны»
Его пальцы обвивают моё запястье, кожаный ремешок холодно прилипает к потной ладони. Он начинает игру.
— Ну что, мой щенок, проверим твои новые... навыки. — Губы растягиваются в улыбке, в которой слишком много зубов. — Ты готова?
Я не отвечаю. Не могу, да и не хочу. Но он уже не требует слов — только сжатий.
Вопрос первый:
— Тебе нравится, когда я трогаю твои волосы?
Его пальцы, словно тиски, сжимают мои волосы, оттягивая мою голову назад. Я молчу. Он сжимает мою руку за меня — один раз. "Да".
— Вот видишь, — шепчет он, — не так сложно.
Вопрос второй:
— Ты хотела убить меня тем ножом?
Мои пальцы дергаются. Он ждет. Я сжимаю его руку дважды. "Нет".
— Врёшь, — смеется он, — но попытка очаровательна.
Вопрос третий (его голос играет, как кошка с мышкой):
— Ты боишься, что никогда не выберешься отсюда?
Тишина. Сердце колотится. Я не двигаюсь.
— Отвечай, — он сдавливает мою ладонь до хруста.
Один раз. "Да".
Что-то рвётся изнутри.
— Доволен?! — хрип вырывается из горла против моей воли. — Насладился моим... "да"?!
Боль взрывается в шее, горячая, острая. Но я не останавливаюсь.
— Ты... ублюдок! Ты...
Голос срывается, переходит в хриплый шёпот. Губы мокрые от крови. Швы вновь разошлись.
Он замер — искренне удивлённый.
На секунду мне кажется, что в его глазах мелькнуло что-то похожее на... раскаяние?
Но момент проходит.
— Ну вот, — он вздыхает, прижимая окровавленную салфетку к моей шее, — теперь ты точно не заговоришь.
Его руки нежны, но в голосе — ледяное удовлетворение.
— Зато теперь поняла, что даже твой гнев принадлежит мне.
Глава 15. «Кровавое молчание и тени сомнений»
День первый без голоса
Кровь на подушке уже засохла ржавыми пятнами. Он запретил снимать повязку в течении двух недель — тугую, душную, пропитанную чем-то вяжущим и горьким. Каждый глоток воздуха обжигает, как будто глотаю битое стекло.
"Две недели. Четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов."
Я считаю. Потому что больше нечего делать.
Он принес блокнот. Розовый. С котятами на обложке.
— Пиши, — бросил его на кровать. — Если что-то срочное.
Я отшвырнула блокнот ногой.
Он поднял, вытер пыль с обложки и положил обратно.
— Альтернатива — трубка в желудок. Выбирай.
Я пишу первое слово: "Ублюдок"
Он рассмеялся, оторвал лист и приколол его булавкой к стене.
— Начнем коллекцию.
————————
Ночь. Я притворяюсь спящей.
Он стоит в дверях дольше обычного. Потом тихо подходит, поправляет одеяло. Его пальцы задерживаются на моем лбу — проверяя температуру.
— Черт... — шепчет он впервые так, будто не хочет, чтобы я услышала.
Потом уходит, но не запирает дверь на ключ.
"Ошибка? Или... тест? Плевать. Всё равно не смогу сбежать."
————————
День третий
Он изобретает новый способ общения:
— Если больно — стукни по столу дважды.
Я ударила его по лицу.
Он схватил мои запястья, прижал к стене. Его дыхание стало горячее и неровнее:
— Ты должна научиться просить. Даже это.
Но в его глазах мне привиделось что-то надломленное. Как будто он сам не верит в то, что говорит.
—————————
День пятый
Я нахожу способ мучить его ещё больше.
Отказываюсь от еды, пока он не начнёт кормить меня с ложки. Делаю вид, что не понимаю его команд. Пишу ему цитаты из книг, которые нахожу в его же библиотеке:
"Никто не свободен, даже птицы закованы в небе"
Он читает. Стискивает зубы. Не отвечает.
Но ночью приходит перевязывать рану вне графика.
День седьмой
Он приносит мне мороженое.
— От боли, — бормочет, отворачиваясь.
Я беру ложку и специально роняю ее на пол.
Он замирает. Потом медленно поднимает, моет под краном и...
Садится передо мной на колени. Кормит меня сам.