— Да уж мы, ребятки, не на поминки ли попали-то?
У порога расхохотались.
— Не лучше ли в Межевое, а? Идем, что ли? — ломался Миленький, и все знали, что он хочет досадить Симе. Не понимала этого только зеленая большеротая девчонка — она-то и высеклась, испугавшись, что Миленький может увести за собой всю вечерку, первую в ее жизни.
— Ты ступай, а Спиря с гармонией и ребята какие все останутся, — и, зардевшись до слез, мстительно добавила: — Миленький.
Яша отшатнулся на табурете, смерив злыми глазами некрасивую девчонку, и удивился ее смелости, не сумев обидеться. А девушки вдруг шумно оживились, все заговорили, весело обступили Спирю: кто гладил его по волосам, кто надевал ему на плечо ремень гармошки, и все наперебой заискивали:
— С выходом, Спиря.
— Полечку.
— Уж ты-то выведешь.
— Лучше у него краковяк.
— Ай он сам не знает, девки.
— Жарь, Спирька, — крикнули от дверей, и Спиря, помявшись, стал отстегивать ремешки на мехах гармошки. Яша махнул ему рукой, великодушно уступая, и важно выкинул ногу, достал из кармана шаровар пачку «Пушек».
— Секлетея, — пригласил он, но хозяйка не отозвалась: она то и дело выходила на улицу, приглядеть, не курят ли парни в сенках или у сеновала, — долго ли им заронить. Вернувшись в избу, сразу — к Симе Угаровой. Теплым куревом дохнула в ухо:
— Выдь-ко на улку. Заказывали.
— Кто опять?
— Вроде и не знаешь.
Сима вздернула губки, но поднялась и пошла к двери — ребята хотели было остановить ее, да она как глянула, так и срезала, понимай, не до шуток ей.
А Миленький ухватил Секлетею за кожушок, притянул к себе:
— Каково бегаешь, Секлета?
— Господь милует, Яша, андел ты мой.
— Кто ее опять? — Яша повел глазами на пустое место, где сидела Сима.
— Да нешто мне знать.
— Може, закуришь?
— Балуешь старуху, андел мой.
Миленький вытряхнул из пачки кончик папиросы, однако Секлетея изловчилась защемить две, зажала их в кулачок и хотела ушмыгнуть с ними на кухню, да Яша крепко придержал за кожушок:
— Энтот опять, спрашиваю?
— Попересы, андел мой Яша, скусные жгешь. У землемера еще такие-то.
— Угощал, что ли?
— И-и, касатик, иде ему. Это ты, Яша, чисто князь, — бессвязно льстила бабка. — Князь. На какую глянешь, та и грязь. Прямо-тко.
На улице темень. От сырой земли совсем ничего не видать. Ногами нащупывая ступеньки, Сима спустилась с крыльца, постояла на мостках, привыкая к потемкам. В избе заиграла гармошка и затопали каблуки; стены вздрогнули; в окне замельтешили тени.
От стены амбара отделилась фигура, и Сима узнала Петра Огородова, пошла навстречу.
— И не заходишь. Все украдкой, будто ворованное делим.
— Зайду, и опять драка. Ведь надоело уж все. И не ходить бы вовсе.
— И не ходи. Кто зовет.
— Я бы век не знавал ваши Борки, да ты…
— Чем они не угодили, наши Борки?
— Говорю, век бы не знавал. Без тебя, Сима, извелся весь. Как подумаю, что ждать до осени, умереть бы на эту пору.
— А мне поплясать гораздо охота.
— Небось с Миленьким?
— Ай плохой парень?
— Я в Межевом, ты здесь. Не кончится это добром.
— Еще ничего не было, а ты уж о конце.
— Пойдем к церкви, посидим на бревнах. — Он начал расстегивать пуговицы суконной тужурки, чтобы накрыть ею Симу. Но та ладони свои положила на его руки: