Алексей Сергеич уже взялся за ручку, чтобы закрыть дверь, как на пороге появился Ефим. На нем не было шапки, чуб всклокочен, рубаха порвана, все пуговицы на полушубке вырваны с мясом. Под левым глазом сизовел вздувшийся синяк. Из-за плеча его недоуменно выглядывала испуганная Сергеевна, прихватив дрожащей рукой шаль на подбородке. Хозяин сдвинул на нее бровь, и она исчезла.
— Ну что, милый сын, должно, приласкали?
Здоровый глаз у Ефима все еще играл отчаянной лихостью, под темной кожей бородатого лица ходили набрякшие желваки.
— Я тебе что говорил? — уступая дорогу гостю, злорадно спрашивал Алексей Сергеич. — Говорил я тебе, каторжники народ? Вот и угостили.
— Зато и я, дядя Алексей, показал сноровочку. И-эх ты! — Ефим, задирая рукав шубейки, высоко обнажил свою правую руку с огромным, кирпичного обжига, кулаком на крепком широком запястье: все пять козонков были глубоко сорваны и запеклись кровью: — И я судариков ваших попотчевал: какому хрястнул — у того и рожа набок. Будут знать Ефимку Чугунова — он на ярмарке не таких укладывал.
Ефим поплевал на кулак, обгладил его и размял пальцы:
— Поднеси, дядя Алексей, для успокоя. И давай, Додон, мотать засветло. По темноте перехватят — пиши отжили. Лютый народец, муа пер.
Ефим по настроению Додона понял, что сватовство у друга не удалось, и повеселел. После поданного хозяином он сам себе еще набуровил до краев две чайные чашки и опрокинул их одну за другой без закуски. Злорадно потер руки:
— Бон жур аля.
Собираясь, торопились. Лошадь закладывали в четыре руки. Алексей Сергеич, видя и понимая смятенность гостей, не удерживал, только просил Додона бывать еще. Когда уж отворял гостям ворота, пришла Варвара. Додон придержал рвущуюся с чужого двора лошадь и снял шапку:
— Кланяемся вам, Варвара Алексеевна.
— И мы вам кланяемся, — Варвара поклонилась сперва Додону с почтением и выдержкой, потом Ефиму с внезапной веселой улыбкой.
Ефиму было невдомек, что Варвара повеселела от вида его подглазника, и принял ее улыбку за какой-то обещающий намек. Так и всколыхнулся:
— Ежели мы порознь, Варвара Алексеевна, которого раньше ждать изволите? Чугунов к определенности воспитанием подвержен, ля мот.
— А кто это, Чугунов-то?
— Мы, Варвара Алексеевна. Я, значит. Должность от учения во всем предел. Я с девушками могу и французским языком.
— Уж коли совсем определенно, так вот извольте на французский манер: кто первый привезет волчью шубу, того и ждать стану.
— Я в вас, Варвара Алексеевна, сразу разумление подметил… Да погоди ты, Додон. Подержи его. — Ефим встал в кошевке на колени и протянул к Варваре обе руки: — Вы, Варвара Алексеевна, излагаетесь навроде по сказкам такого писателя Афанасьева. И как я чувствами к пустому слову не воспитан, то и будет вам волчья шуба. Презент. Чтобы околеть на месте.
Додон отпустил вожжи, и мерин с маху вырвал кошевку из ворот.
— Соль ами, — успел еще крикнуть Ефим и не удержался, упал в угол кошевки, весело и дико закричал: — Жарь, Додонушко, перехватят — каюк.
XXXI
Семен на покров не приехал. Варвара успокаивала себя тем, что на дворе затянулась осенняя распутица, и с нарастающим нетерпением и радостью стала ждать санной дороги. Но вот пал снег, накатали зимники, а Семена все не было. Какие только мысли не проносились в голове у Варвары. И ожидание ее достигло того напряжения, когда меркнут все желания и в уставшей, обиженной душе закипают злые слезы. «И хорошо. Пусть совсем не приезжает, — мстительно ликовала она. — Мы плакать не собираемся. Подумаешь, свет в окошке. Не больно-то…» Однако злорадные рассуждения не могли утешить да и не утешили Варвару, и она впервые в жизни остро почувствовала безнадежность своего положения. Но, как и всякий человек в горе, совсем перестать ждать не могла.
И наконец в день казанской богоматери от Семена приехал вестник. В дороге Матвей Лисован настыл, заморился, и перед бутылкой водки поручение Семена сделалось для него смешным пустяком. После первых рюмок все посмеивался, потом быстро увял — затяжелел, потерял и без того непрочную нить мыслей и то, что просил Семен передать Варваре на словах, просто запамятовал.
укладываясь спать на печь, мурлыкал Лисован.
Письмо, которое он привез, не только не обрадовало Варвару, а рассердило: ей было горько и стыдно вспоминать свою поездку в Межевое, свои восторги, свои признания, свои безотчетные надежды на верное и близкое счастье. «Все это была ложь и обман, — думала она. — И он снова обманывает, обещая к весне какие-то хорошие перемены. Сам, однако, и глаз не показал и даже не сулится, а я его жди. Хоть бы одно словечко: приезжай, Варя. И бросила бы все, пешком бы ушла. Боже праведный, укажи пути свои, ты видишь, я погибаю: не могу верить и не могу ждать. Запуталась я, матушка родная, совсем запуталась. И не позвал. Да на што я ему. Была бы нужна, разве бы письмецом отделался. Да ведь он за все-то времечко ни разу у меня не побывал. А я, дура, обнадеялась». Она опять вспомнила, что сама поехала к нему в Межевое, сама — это уж ей казалось теперь, — сама бесстыдно завлекала его, вспомнила свои горячие ответы на его поцелуи и называла себя самыми последними словами.