У нас находятся люди, которые считают, что истории они судьи, будущему пророки, а цель у них одна — сесть на шею народу. России же сейчас нужен устойчивый зажиточный поселянин — истинный представитель земли, чтобы он имел право говорить от лица земли, будучи защищенным ею, ее самовозрождающейся силой. Такому не враз сядешь на шею. А говорить о равенстве — толочь в ступе воду, да разве можно выравнять, скажем, трудолюбивого и умного с глупым лентяем? Вот скажи, Огородов, можно? Нет, брат, когда цель состоит в том, чтобы решительно и навсегда улучшить положение и жизнь народа, тогда незначительные средства не просто производят незначительные действия, а вовсе не производят никакого действия. Приспела пора вывести мужика на путь свободного труженика, наделив его своей землей с вечным правом на нее. Для этого нужно ликвидировать общину, несущую элементы круговой поруки и стадности, уничтожить зависимость труженика-пахаря от кулака-мироеда и крупного землевладельца, укрепив миллионы и миллионы мужиков на собственной земле, чтобы они сообща перед всеми могли отстаивать свои права.
У нас, Огородов, идет бурный прирост населения, следовательно, нехватка земель с каждым годом станет ощущаться все острей и острей. И ничто нас не спасет. Наоборот, всякая ломка и разруха еще ниже поставит нас перед заграницей, уж я не говорю о полном обнищании народа русского. Вот ты и спросишь опять: а где же выход? Выход есть, Огородов. Разумнее, то есть на полную мощность, использовать землю, или, как любят выражаться теперь аграрники, поднять интенсивность полей. Если в Германии десятина кормит две, а то и три семьи, то у нас дай бог двух-трех человек, и то впроголодь. Личное землепользование может поднять культуру земледелия и урожайность полей, обезличенная земля обезличивает труд, вот почему сельские мироеды так смертельно боятся развала общины, нутром угадывая в хозяйственных мужиках своих потенциальных конкурентов, которые на деле узнают цену земле, своему труду и своему «я». Итак, Огородов, нам нужен европейский размах, усиленная обработка земли, а это немыслимо без личной предприимчивости и личной привязанности к земле. Ты пойми, наконец, русскому хлебопашеству мало одной науки и техники, мало жертв государства — ему необходимы добрая воля свободного пахаря, просвещенный взгляд на дело и, повторяю, любовь, неизбывная любовь к земле. Это не мои слова, они принадлежат Василию Васильевичу Докучаеву, а уж он-то знает нужды родного поля. И на сегодня, Огородов, пожалуй, хватит.
Сабанов лег на кровать, положив под голову стопочку своих книг, и, утомленный, умолк. Он лежал с закрытыми глазами, но не спал, — вероятно, растревожил себя беседой и не мог собраться с мыслями. Уже после тюремного колокола «ко сну» вдруг вскинулся и спросил:
— Ты не спишь, Огородов? Мы сегодня с чего начали разговор-то? Не забыл?
— Да с этих, как их, — замялся Огородов, захваченный врасплох. — С этих самых вот, с оголтелых.
— Вот-вот, они самые, — снова оживился Сабанов и зашептал, давясь смехом: — Они, Огородов, те же цыгане. Ведь чем жив цыган, хотя отродясь не сеет и не пашет? Спайкой, Огородов. Леший, говорят, повязал их одной пуповиной. Именно в этом залог их выживаемости. А подумай, за счет кого в основном кормятся они? За счет темных необразованных русских людей. Цыганские уловки, ложь, кривда и, наконец, сама спайка не страшны культурному обществу и погибельны для подавленного народа. Ты погляди, к кому чаще всего вяжутся цыгане? Да к темному мужику и его бабе.