Из открытых настежь дверей хлева было слышно, как доили корову. Через калитку в заборе между хлевом и баней во двор вошел мужик, бородатый, на коротких, но крепких ногах, с вилами. Марей распрягал лошадь и не видел его. Мужик, приподняв высокий картуз за маленький козырек, слегка поклонился Семену Григорьевичу. Вилы поставил к стене бани и подошел вплотную к Марею, весело гаркнул ему:
— Откуль гости?
— Фу, черт, всего испужал, — шутливо вздрогнул Марей и, вытерев ладони о полы шубейки, протянул руку хозяину: — Наше вам, Яким Николаич.
— Каким ветром, Мареюшко?
— В Тюмень гонял. А тут вот солдатик. Взял попутно.
— Где ж попутно-то? — усмехнулся хозяин и стал помогать Марею свертывать вожжи.
— Да уж, знамо, и крюк, но не на дороге же ссадить человека. Ему в Межевое. Домой.
— Срядились до места?
— Да нет, куда уж. Дальше он сам собой.
— Постой-ко, Мареюшко. Погоди, стой, — Яким Николаич ловко стянул моток вожжей петлей и бросил их в телегу. — Да ведь Пантя в Туринск собрался с мешками. Вот тебе и оказия. Только он не угнал бы с вечера: ведь сбросной, дьявол. Его не угадаешь. Да ты постой, я сейчас, живой ногой.
— Чего сам-то, — остановил было хозяина Марей. — Пошли девок, али я давай. Какой Пантя-то? Корытов, что ли?
— Он. Он. Какой еще-то. Корытов и есть.
— А Заугольник?
— Эко хватился: зимой еще прибрал господь. — Хозяин сполоснул руки в деревянной водопойной колоде и побежал к воротам. — Пантя сбросной, дьявол, не угнал бы.
— Шило мужик, — завистливо причмокнул губами Марей. — Так и вертит, так и вертит. А обстроился-то: что дом, что хлева, что баня.
Марей снял с лошади седелку, хомут, обтер его пучком сена, осмотрел со всех сторон, а сам все хвалил хозяина:
— Ему вот скажи: Якимушко, сбегай в Тюмень за водкой — и побежит. Страсть какой прыткой. И побежит без оглядки.
На крыльцо вышла рослая босая девка, с красными, свежими коленями, в коротком платьишке в обтяжку на плечах. Она хотела выхлопать какую-то холстину, но увидела гостей, смутилась и собралась убежать, да Марей снял перед ней свою собачью шапку:
— Здравствуй-ко, Степанида Якимовна. Уж совсем, гляжу, заневестилась ты, как я не видел-то.
— Редко бываешь, дядя Марей, — свертывая холстину, отозвалась Степанида и украдом поглядела на Огородова. — Проходите в избу, дядя Марей. Ведь вы с ночевой.
— Должно, так должно с ночевой. А славная ты выгулялась, Степанида Якимовна. Невеста заглядная, — и Марей подмигнул Огородову.
— Да уж наскажешь, дядя Марей, — Степанида облилась счастливым румянцем. Уходя с крыльца, как-то высоко взялась рукой за косяк дверей и через поднятое плечо свое оглянулась еще раз на Огородова.
— И ребята у Якимки славные, — приятно вздохнул Марей. — Вот Степанида — али не невеста, а?
— Посватают, — заверил Огородов.
— То-то и есть. Нешто такой товар залежится. Чудны дела твои, господи.
С подойником, полным до краев вспенившегося молока, подошла хозяйка, жена Якима Николаича, такая же, как и он, приземистая, укорененная, полы вязаной и без того растянутой кофты совсем не сходятся на ее большой груди. И лицо тоже широкое, рыхлое, щеки оплыли, а в глазах вековая усталость, которая у людей трудной жизни с годами переходит в неугасимую доброту. Выйдя из хлева и увидев во дворе гостей, она опустила угол длинной подоткнутой юбки и свободной рукой хлопнула себя по бедру:
— Вот он еси, явился — не запылился. Будь ты живой, Марейка. А мы, никак, на прошлой неделе вспоминали уж: где-то, мол, не кажется наш Марей.
— Марей, побывай скорей, а кто ждет? — шутливо, в тон хозяйке отозвался Марей.
— Тебя вспоминали, да не тебя ждали, уж вот верно. Мои девки о твоих стосковались: что-де Мареюшко не привезет их погостить.
— Я бы их, кума Анна, не то в гости, а и совсем бы куда сбыл, чтоб с рук, значит.
— Так-то мы и поверили, — про себя сказала кума Анна и, вытерев ноги о сырую тряпицу на мостках, стала подниматься на крыльцо. — Не такой ты родитель, Мареюшко, чтоб завсе просто сбыть дочерей. Небось только и заботы, где бы хорошего женишка зауздать. Все крутишься, ездишь, выглядываешь. — Подчиняясь ходу своих мыслей, спросила с крыльца: — А вот молодца что-то не признаю. Это чей же такой?
— Служивый, кума Анна. Домой гребется. В Межевое.