Душа не может выдержать одновременно и страдание, и боль, и одиночество. Одиночество – страшный демон, но оно помогает познать свое «я» и заглянуть себе в душу. Можно обвинять всех и вся, но только одиночество позволяет увидеть на своей душе темные пятна. Его можно как-то пережить. Шаг за шагом, постепенно, не спеша можно развести руками холодную пелену этого чувства.
Анализируя прошлое, Вероника понимала, что не раз ошибалась, но она всегда тянулась к людям, к теплу их душ. А тепло может не только согреть, но и обжечь. Дети тянут руки к огню, чтобы на личном опыте убедиться, что огонь – это не только тепло и свет, но и ожог. Дети с возрастом набираются опыта, опыт приводит к анализу, размышлениям и выводам. Человек принимает решения, но не всегда правильные. Главное – вовремя понять, где ты ошибся, чтобы остановиться и не повторить ошибку.
Вероника не могла и не хотела знать, сколько дней прошло с тех пор, как она осталась одна в пустой квартире с ее звонкой тишиной. За все время женщина ни разу не включила телевизор, чтобы не нарушить эту тишину, как будто в доме был покойник. Ела она? Вроде бы да. Когда и что? Разве это важно? Кто-то звонил по телефону, но она не хотела ни с кем общаться.
…Вероника проверила входящие звонки. Звонили коллеги, и ни разу не позвонил Никита. Возможно, она уже никогда не услышит его голос. Кто знает, жив ли он? На улице морозы, он вполне мог уколоться и замерзнуть где-то под забором. Его организм был истощен, поэтому каждая новая доза наркотиков могла стать для него последней…
Вероника подошла к зеркалу, сняла траурный платок и отшатнулась, испугавшись своего отражения. На нее смотрела незнакомая женщина с постаревшим, осунувшимся, бледным лицом и… совершенно седая! Она долго изучала свое новое лицо – с ним ей придется жить дальше. И вдруг она поняла, что сойдет с ума, если еще хоть на миг задержится в этих стенах, среди ужасающей тишины. Надо идти на улицу, туда, где люди! Там толпа, там нет одиночества!
…Вероника шагала по вечернему городу. На ней был черный платок, черная курточка, черные сапоги – все черное, как ее жизнь. Она пошла на центральную площадь, где всегда было многолюдно. Ей хотелось затеряться в толпе, сделать вид, будто она спешит туда, где ее кто-то ждет. Ей хотелось развеять одиночество, хотя она понимала, что это самообман. Точно так же, когда человек принимает обезболивающие таблетки, боль притупляется, а болезнь остается.
На площади стояла празднично украшенная елка. Значит, наступил Новый год? Или еще нет? Возможно, уже Рождество? Хотелось спросить кого-нибудь из прогуливающихся около елки, но ее посчитали бы сумасшедшей. И вообще, кому какое дело, кто она и куда бредет, едва волоча ноги? Толпа безразлична и к ней, и к ее бедам. Внезапно возникло желание пробежать сквозь толпу и исчезнуть в темном переулке.
Вероника куда-то шла и шла. Зима – время подведения итогов и подготовки к новой жизни. Если бы она могла выморозить душевную боль, чтобы на смену ей пришла весна, смыла остатки прошлого проливным дождем и дала возможность вдохнуть свежий воздух будущего!
– Вероника! – кто-то окликнул ее, вырвав из объятий грустных мыслей. Неужели в этом многотысячном городе есть человек, который обратился к ней по имени?
– Вероника, как ты здесь очутилась? – спросил Дэн, подойдя к ней.
– Не знаю, – растерянно ответила она.
– Как ты? – От него не укрылось, что она едва держится на ногах.
– Плохо, – тихо слетело с ее губ.
Дэн вовремя подхватил Веронику на руки, иначе она упала бы, посадил в свою машину, привез домой.
– А где Никита? – спросил Дэн, помогая ей раздеться. Он бросил взгляд на траурный платок Вероники, но уточнять свой вопрос не стал.
– Его нет, – ответила Вероника.