Брюки, рубашка, сапоги. Когда-то отец подарил эти вещи, в очередной раз надеясь, что она пойдет с ним однажды на охоту. Впервые пригодились. Кинула в сумку горсть монет, сверток еды, написала записку, где-то в кладовой нашла еще одни сапоги и побежала обратно в сад. Твердо зная, что поступает правильно.
Я не хочу помнить тебя (часть 1)
- Мирикам, Мирикам, вы здесь?
Девушка еще раз постучала в дверь, и не дождавшись ответа, грустно вздохнула. Она надеялась, что хотя бы сегодня сможет его увидеть. Но, похоже, не выйдет.
Вот уже несколько лет она приносит еду в этот дом на окраине. На первый взгляд ветхий и забытый, но по вечерам видно, что хозяин зажигает свечи. Иногда мягкий свет в окнах оставался до самого утра, и выглядел одиноким ночником среди деревьев.
Мало кто видел хозяина этого дома. Еще меньше людей имели возможность с ним поговорить. И практически никто не знал, чем он живет и что у него на уме. Те редкие знакомые, перед которыми открывалась входная дверь, никогда не заходили внутрь, и приходили только по делу. Кто-то приносил книги и свитки, что удалось разыскать среди лавочек и приезжавших в город торговцев, и уходил с несколькими золотыми. Кто-то забирал новые склянки с лекарствами, и наоборот, золотые отдавал. Кто-то получал список покупок, и возвращался с полной сумкой, набитой всякой всячиной. Иногда, на первый взгляд совершенно бесполезной.
Всем этим людям хозяин скупо кивал, и снова исчезал за дверью. Ни с кем не заводя разговора, и не подпуская никого к себе ближе, чем не пару шагов.
Поначалу так же было и с юной девушкой, которая стала приносить ему еду, сменив умершую мать. О том, что эта женщина умерла, он понял в самую первую встречу, заметив в новом лице знакомые черты и печаль в глазах. Но на приветственную фразу не сказал ни слова, лишь кивнул, показывая, что услышал. Забрал еду, поставленную на крыльцо, зашел в дом на пару минут, вышел и, оставив на том же крыльце уже пустую корзину и деньги, скрылся за дверью.
«Он странный.»
Подумала девушка. Но в ее памяти поселился образ, который не хотелось отпускать. Серебряная коса до пояса виделась струящимся водопадом. Голубые глаза с ярко-синими осколками казались прекраснее неба. А тонки длинные пальцы, выглядывающие из-под широких рукавов рубахи, хотелось согреть. Этот юноша, или скорее этот мужчина, выглядел печальным и одиноким. А его редкая, практически болезненная худоба, помноженная на высокий рост, еще больше вызывали желание заботиться и быть рядом.
Но единственное, как она могла проявлять свою заботу – это приносить корзину с едой, стараясь приготовить каждый раз что-то более интересное и вкусное. И как бы она ни старалась, ничего больше уже привычного кивка головы в ответ не получила.
Внутри нее смешивались любопытство, радость от быстрых встреч и горечь от закрывающейся двери. Чувства, которые хотелось выразить хотя бы словами, тонули в безразличии и разбивались о безучастное выражение лица. Разве она может мечтать хотя бы о малом, если эти мечты никогда не смогут проявиться в реальности.
Мирикам, в очередной раз наблюдавший за уходящим силуэтом, прикрыл глаза и облокотился о стену. Он помнил румянец на щеках и улыбку. Он помнил платья, в которых она приходила. Простые, но красивые и изящные. Он помнил каждое блюдо, что она приносила, как они выглядели и каковы они на вкус. Он помнил взволнованный взгляд, и знал, что это значит.
Несомненно эгоистично, но он не хотел помнить что-либо еще. Ему нравилось наблюдать издалека, нравилось видеть чувства, нравилось ощущать нечто особенное внутри самого себя. Но позволь он им сблизиться больше, чем есть сейчас, все неизбежно закончится катастрофой для него самого, а потом и для нее. Уж лучше просто быть одному, ни в чем не разочаровываться и ни на что не надеяться. Как и было раньше.
Сейчас, ему хорошо сейчас. Отрезав себя от мира, он чувствует спокойствие, и искренне не желает впускать в себя кого-либо еще.
А дни все шли. Однажды, в одном из свертков с горячими, еще не остывшими булочками, он нашел записку. Всего пара строк, желающих вкусно отобедать и не ждать, когда хлеб остынет. Один край записки пропитался маслом, а на втором остался след от муки. Мирикам ясно и живо представил картину, как эта девушка замешивает тесто, вытирает руки о фартук и склоняется над клочком бумаги с пером, зажатым в пальцах.
И в этом моменте, всплывшем в воображении, та девушка вдруг показалась свободной и счастливой. А ему вдруг захотелось знать, так ли она писала эту записку. И любопытство взяло вверх над осторожностью.
На следующий день, когда она пришла, как обычно в полдень, он все так же забрал корзину и вернулся с пустой. Но потом немного постоял, задумчиво вглядываясь вдаль, и все-таки произнес: