- Подождите. – Сказала она запоздало. – Вы... Если вы не против, подарите мне поцелуй. Он останется воспоминанием о вас, ведь мы можем больше никогда не встретиться.
Радис был не против. Ему вообще было все равно. Скорее любопытно, как это будет. Он никогда не стремился ни к связи с кем-то, ни к новым ощущениям. Но если ситуация такова, то почему бы и не попробовать?
Он подошел и коснулся ее губ своими. Мягко, непривычно, но скорее приятно, чем отталкивающе. Он чувствовал ее дыхание, и не знал, как долго поцелуй сейчас должен продолжаться. Поэтому, довольно скоро снова отошел на шаг и поклонился в знак прощания. Девушка поклонилась в ответ.
Больше он ее не видел и почти не вспоминал.
В свои двадцать четыре года юноша точно знал, что не существует великих. Есть лишь люди, которые живут, надеясь на лучшее будущее, но он не надеялся. Если у тебя есть где переночевать и есть что закинуть в свой рот, то это уже хорошо. Значит, день удался. Правда, свое почтение к Древним он все же выражал. Словами, церемониальными жестами, впитанными с молоком матери, но никогда не молитвами. Он знал, что любая молитва улетит в небытие, и так там и останется. Никем не услышанная, в безмолвной тишине. Просто делал, что ждали от него обычаи, не желая прослыть грубияном. Хотя, по сути своей, ему и на это было плевать.
Как и на мать, что рассказывала странные истории, как и на отца, который всплывал в образах из детства суровым, но добрым. Эти образы всегда больно кололи в центр груди и рождали липкие кошмары. Нереальные картинки и стоны, рожденные в воспаленном ночью воображении, основанные на реальности.
Снова и снова он видел один и тот же сон. Сначала смутные вспышки босых ног пятилетнего ребенка, бегущего по темной лестнице вниз. Взгляд на сжатые кулаки, осознание клокочущей злости внутри. За что и почему, на эти вопросы никогда не было ответа.
- Ненавижу!
Слово разлетается эхом по пространству, пропитывая каждый его уголок. Просачиваясь в сознание родителей, словно яд, окутывая пеленой пылающей ярости все его тело.
Он только подумал, лишь подумал. А губы что-то прошептали, и слова уже не вернуть назад. Звуки, вырвавшиеся из губ, долетели до тлеющих угольков в печи, и с мерзким шипением поглотились вспыхнувшим вмиг огнем. Разрастающимся и насмехающимся. И каждый раз чувство леденящего страха, сковывающего каждую клеточку тела, не дающего пошевелиться, заставляло снова и снова смотреть на пылающую казнь.
Крики не долетали до ушей, а глаза смотрели как все, что он любил, превращалось в пепел.
Только последнее слово матери, сорвавшееся с ее губ, всегда было отчетливо и ясно.
- Радис!..
Его имя застыло отпечатком, клеймом на всю оставшуюся, слишком долгую жизнь. Он просыпался всякий раз так же, как проснулся утром в тот день. Его нашли свернувшимся в комок среди серого мягкого пепельного покрывала, которое когда-то было домом, вещами и людьми, давшими ему жизнь. Не осталось ничего, даже одежды на нем. Только его собственное тело, без единого ожога и тлеющий уголек, крепко зажатый в кулаке.
Размышления на тему «что бы было, случись все иначе», его никогда не волновали. Значит, такова его судьба, значит, моя жизнь должна быть такой, думал он. Отчужденный от привычного мира он вырос в семьях чужих, передаваемый из рук в руки. Непонятный опасливый взгляд застывал на лицах людей, стоило ему приблизиться, или заговорить. И Радис их не винил, и не прощал. Ему было все равно любят его или ненавидят, или боятся. Люди – слишком предсказуемые существа, скучные, не способные понять ничего больше повседневных забот. Так он считал.
И в свои шестнадцать лет, окончательно осознав, что ему не место среди безмолвных лиц, навсегда покинул место, которое не считал родным ни разу. На плече висела старая сумка. Внутри нее пара кусков хлеба, три монеты, подаренные добрым стариком за залатанную крышу, ржавый нож, найденный как-то на дороге и моток бечевки. В руке все тот же уголек, бережно сохраненный до этого момента.
Они успели подружиться и лучше друг друга понять. Без слов, смыслами и образами, внутренними желаниями и ощущениями. Радис знал, как просить разгореться или остановиться, как согреться рядом и как не утонуть в печали пламени навечно. Он не мог просить угаснуть, ровно как не мог просить родиться, но знал, что его спокойные просьбы относительно проявления характера будут услышаны. Какое-то время он пользовался горячим другом лишь для того, чтобы не окоченеть леденящими ночами. Но один из дней, когда стало невыносимо скучно бесцельно шататься по миру, ему пришла мысль поиграть.