К ним подошел Фахрид, как будто аккуратно и виновато, как будто несмело, что было совершенно для него не свойственно.
- Я берег это вино как раз для подобного случая. Когда мы все соберемся. Мне кажется, сейчас идеальный момент, чтобы его выпить. Всем я уже налил, вы будете?
Он слегка всколыхнул полупустой бутылкой в руке и протянул две кружки. Получил два утвердительных кивка, налил тонкой алой струйкой до краев, и исчез так же виновато, как и появился. Арсилану забавило его поведение, было бы неплохо, если бы он раньше был таким хотя бы иногда.
Какое-то время все молчали, сидели так же тихо, как до этого, или редко перешептывались о чем-то, как вдруг девчонка по сути, на вид почти женщина, та самая новенькая, которую никто еще узнать толком не успел, сказала звонко:
- Я так люблю петь! Вы не любите петь? – Рюсилея не обращалась ни к кому конкретному, складывалось ощущение, будто она обращается вовсе к звездам. Настолько она была отрешенной. – Если вы не против, я хочу спеть песню. Когда-то давно мама мне пела ее. Еще до того, как я перестала слушать.
После этих слов она наконец-то посмотрела на собравшихся. В ее взгляде была покорности и сила, просьба и приказ. Как будто она не спрашивает и не ищет одобрения, как будто она уже давно все решила, и сейчас просто сообщает о своем решении. Но в любом случае, она выждала паузу, положенную этикетом и не встретив никакого отказа, мечтательно прикрыла глаза. Ее голос был похож на тихий чистый перезвон колокольчиков, она пела, а ее пальцы собирали водопад черных волос в ровную косу. Мелодия была очень печальной, но у девушки она выходила даже немного задорной и игривой. А припев, казалось, звучал еще очень долго после того, как замолчала она сама.
Там, где восходит солнце.
Там, где заходит луна.
Ты растворишься и не вернешься.
Но ты очнешься ото сна.
Там ты забудешь, что было.
Там ты оставишь себя.
В этом и есть твоя сила.
Помни о ней и не потеряй.
За N часов до нового времени (часть 4)
В предрассветной тишине весь лес замер, предвкушая начало нового дня. Может быть, он замер еще от того, что каким-то образом понимал, это будет последний день, и как будто не хотел в него вступать. До рубежа оставалось девятнадцать часов, и в эти часы всем хотелось надышаться сполна, как будто ничего другого больше не будет. Кто-то из настоящих и будущих Хранителей действительно так считал. А кто-то, напротив, верил, что совсем скоро начнется жизнь с новой силой, воспрянет, как это бывало всегда. Но абсолютно все сходились точно в одном, сейчас мир был донельзя хрупок. Как будто чуть тронешь, и он рассыпется, даже пепла после себя не оставив. Поэтому все собравшиеся на поляне даже дышали с осторожностью, как бы извиняясь за каждый свой вдох. Они уже давно просто молчали и смотрели на языки огня неугасающие. Находясь рядом с двумя его слышащими, пламя как будто резвилось напоказ, демонстрировало на что способно и не унималось. Конечно, достаточно было лишь слова, чтобы его усмирить, но слово так и не было произнесено, и костер продолжал рьяно танцевать в небо.
В эту ночь никто не спал, сердца бились быстрее обычного, а веки, какими бы тяжелыми ни были, не желали опускаться даже на минуту. Жадность до ускользающих минут чувствовалась в каждом, как будто они были особеннее и ценнее всех вместе взятых минут, уже прожитых. Вдруг Радис достал из сумки какой-то музыкальный инструмент, заботливо уложил его себе на колени, медленно погладил дерево и струны, как бы все еще размышляя, стоит ли нарушать тишину этими звуками. Первая струна зазвучала жалобно, немного несмело, высоко, колко пронзила пустоту и осталась эхом на несколько секунд. Следующая повторила за ней, только звук был немного ниже и спокойнее, и сразу за ней третья, совсем низкая, закончила аккорд и принесла умиротворение.
Радис какое-то время после этого еще сидел не двигаясь, наслаждаясь тишиной, и его невольные слушатели тоже наслаждались. Все это казалось правильным до последнего мгновения, и звучание, и покой после него. А после покоя началась музыка. Она выливалась из-под тонких и грубых пальцев юноши, то медленно, то быстро перебирающих струны. Мелодия была то нежной, то игривой, то печальной, то такой быстрой, что можно было не заметить самих струн. Иногда костяшки выстукивали ритм по деревянному корпусу, в такие моменты хотелось вовсе встать и пуститься танцевать. И Арсилана встала, задорно, так, словно вернулась в далекое время, когда еще не успела стать совершенно другой. Радис от неожиданности остановился.