— Всем доброго утра!
— Доброе утро! — не в такт ответил класс разными голосами. Привычными: хриплыми и звонкими, низкими и высокими, — но выделялся среди них один. Сиплый и глухой до боли в горле, за которым сразу же последовал кашель.
Учитель остановился и пригляделся к классу более внимательно.
— Я же говорил, что в твоём состоянии посещать занятия не обязательно. К тому же, ты уже пропустил слишком много тем. Наиболее желательным в твоем случае было бы взять академический отпуск, восстановить здоровье, насколько это возможно и уже в следующем году возвращаться в колледж.
— Не волнуйтесь. Мой отец подвозит меня, прежде чем идти на работу, так что добираться до колледжа для меня небольшая проблема, — раздался ответ, перебивающийся сухим кашлем.
— Тебе, разумеется, самому решать, как поступать, но советую прислушаться к моим словам и не перенапрягаться. Если почувствуешь себя плохо, говори сразу, не терпи, — не стал настаивать учитель.
Дождавшись утвердительного кивка, преподаватель вернулся к своим обязанностям. Не посещающий в течении трёх месяцев занятия студент вернулся, и вид его отнюдь отнюдь не вызывал облегчения. Никто не запрещал ему носить капюшон, так как одного взгляда на изуродованное лицо хватало, чтобы не лезть к искалеченному человеку. Кто хоть раз обжигался, понимает, что значит неосторожная игра с огнём, но когда тело получает наивысшие степени ожога, слов не требуется. Достаточно взглянуть на темно-алую, а местами малинового оттенка нежную кожу, не до конца зажившие разрезанные после спекания губы и веки, и сильно пострадавшую слизистую систему, которая не могла функционировать в полной мере и приходилось периодически прокапывать глаза, нос и брызгать в рот, и претензии к собственной жизни сразу представляются несущественными. В особенности тяжелое состояние переживали левые рука и нога, которые более тщательно оказались облиты бензином. Нога оказалась сожжена в некоторых местах до кости и, опасаясь осложнений, врачи приняли решение об ампутации. Руке досталось меньше — её смогли спасти и частично восстановили, пересадив новые ткани, благодаря чему она, слабая, непослушная, усохшая, всё же могла поддерживать костыль.
Реабилитация в самом деле ещё не была окончена. Константина лишь недавно выпустили из больницы, и как только наступил первый день, когда ему разрешили проявлять бо́льшую активность, он попросил отвезти его в колледж. Родители были против, но своевольность сына заставила их пойти на уступки. Вследствие, Константин ещё вспомнит отговорки отца, когда пробудет весь день в закрытом душном помещении с тремя десятками людей. Рядовой студент этого даже не замечает, переживая каждый день, но для ослабевшего организма такое обучение приравнивалось к пытке.
— Кость, привет…
Лишь только пара закончилась, а преподаватель покинул кабинет, к Константину подошел Егор. Нервно перебирая пальцами и запинаясь, он обратился к согруппнику:
— Сильно тебе досталось… даже слишком… Кость, я… не знаю, как правильно извиниться, потому что любых извинений будет недостаточно… Но если тебе понадобиться хоть что-то — любая мелочь, — скажи мне… В лепешку не расшибусь, но сделаю всё, что смогу!
Егор с волнением глядел на Константина, однако получил в ответ всего лишь слабый кивок. Разговор был не окончен.
Егор вернулся к себе за парту и толкнул локтем Славу, который всё время, что Константин находился в классе, старался не смотреть в его сторону. Среди всех присутствующих на месте преступления, он чувствовал себя наиболее провинившимся. Как ни посмотри, а именно от него исходила инициатива физической расправы, и стыд за это не позволял ему смотреть даже в сторону недавней жертвы. Но Егор был прав — им ещё предстояло долгое время учиться вместе и жить эти годы, вечно пряча взгляд, не получится.
Славу хватило только на невнятные извинения, умещенные в одном предложении, после чего он поспешил скрыться с глаз.
Влад в свою очередь был освобождён от тяжкой доли учебы под одной крышей с жертвой их глупости. Не в силах пересилить себя, он уговорил передать извинения Егора.
Разговор между Егором и Константином продолжился вечером того же дня, после уроков. Снег к этому моменту уже успел стихнуть и не заносил бредущих по улицам прохожих. Одинокий фонарь освещал в сгустившейся тьме фигуру с костылём, сидящую на скамейке у входа на территорию колледжа. Поток народа уже прекратился — люди, что остались на лишнюю пару или кружок, находились в теплом здании, а освободившиеся уже спешили со всех ног домой.