Должен был существовать способ. Я попытался вытрясти мусор из мозгов и сделать несколько глубоких вдохов. Я пошел твердой походкой. Я тщательно подумал о словах, и о том, как они произносятся. Я проверил язык и горло. Я должен был собраться. Я должен был говорить. Я посмотрел вокруг, мы пересекали дорогу, к низкой стене была прибита табличка Юнион-стрит. Я повернулся к Джеми, а потом к девушке и ясно сказал:
– Я не знаю, придерживались ли вы, или до сих пор придерживаетесь мнения, – да, по крайней мере, вы двое, поскольку вы можете исключить вашего покорного слугу – мнения, которое однажды посетило и меня по поводу слова Юнион в наименовании улицы, которое несомненно ассоциируется с профессиональным союзом, объединяющим рабочий класс: в течение некоего, довольно значительного промежутка времени мне казалось, что это довольно социалистическая идея для отцов города – так назвать улицу; мне казалось, будто еще не все потеряно в смысле дальнейшей перспективы возможного мира или, по меньшей мере, прекращения классовой борьбы, если признание пользы профессиональных союзов смогло найти путь на столь почетную и важную табличку, но я должен признать, я был разочарован в данном ложно-оптимистическом мнении, когда отец – Боже, будь милосерден к его чувству юмора – однажды проинформировал меня: имеется в виду недавно подтвержденный союз английского и шотландского Парламентов, который местные отцы города, вместе с сотнями других городских советов того, что до этого объединения было независимым королевством – праздновали с такой помпой, безусловно, надеясь на всевозможные льготы.
Девчонка посмотрела на Джеми:
– Ен казау што-небудзь?
– Он просто откашлялся, – сказал Джеми.
– Я думала, ен казау штосци пра бананы.
– Бананы? – недоумевающе сказал Джеми, посмотрев на девчонку.
– Нет, – сказала она, посмотрев на меня и качая головой, – ты прав.
Вот и поговорили, подумал я. Очевидно, оба они в тяжелой степени алкогольного опьянения и не понимают правильный разговорный английский язык. Я тяжело вздохнул, посмотрел сначала на одного, потом на вторую, пока мы медленно шли по центральной улице мимо «Вулворса» и светофоров. Я посмотрел вперед и придумал план действий. Они перевели меня через следующий перекресток, причем я чуть не упал, пересекая бордюр. Вдруг я осознал уязвимость своего носа и передних зубов при столкновении с гранитом мостовой Портнейла на любой скорости больше доли метра в секунду.
– Я з сябрам ездили по колеям, проложенным лесниками по холмам дзесци на пяцидзесяци. Скальзили як на ралли.
– М-м.
Боже мой, они все еще говорили о мотоциклах.
– Куды мы яго тащим?
– К моей маме. Если она не спит, она заварит нам чаю.
– Твая маци?
– Ага.
– А.
И тут я мысленно увидел выход как при вспышке молнии. Это было настолько очевидно, что я не мог понять, почему я не видел этого раньше. Я знал, времени терять нельзя и смысла колебаться не было – я бы скоро взорвался – поэтому я опустил голову и освободился от Джеми и от девчонки и побежал по улице. Я хотел убежать, как Эрик, найти приятное тихое место – пописать.
– Франк!
– О, ради Бога, як ты утамиу, куды ты?
Мостовая по-прежнему была у меня под ногами, а они двигались более или менее так, как должны были. Я слышал, как Джеми и девчонка бежали за мной и кричали, но я уже пробежал мимо старого магазина, памятника погибшим солдатам и продолжал набирать скорость. Мой раздутый мочевой пузырь бежать не помогал, но и не настолько и мешал, как я боялся.
– Франк! Вернись! Франк, стой! Что с тобой! Франк, чокнутый ублюдок, ты себе шею свернешь!
– А, няхай сабе галаву сламаець!
– Нет! Он – мой друг! Франк!
Я свернул за угол на Бэнк-стрит, протопотал по ней, чуть не задев два фонарных столба, резко повернул налево на Адам Смит Стрит и подбежал к гаражу Макгарви. Скользнул во двор и забежал за бензоколонку, хватая воздух ртом, икая и чувствуя, как в голове колотит молотком. Я сбросил штаны и сел на корточки, прислонился к колонке с авиационным бензином, тяжело дыша, а лужа дымящейся мочи собиралась на грубом, как кора, цементе. Застучали шаги, и справа от меня появилась тень. Я обернулся и увидел Джеми.
– Ка-ка-ка…– выдохнул он, положив руку на другую колонку, чтобы уравновесить себя, слегка согнулся и посмотрел на свои ноги, вторая рука на колене, он тяжело дышал – Ты-ты-ты…ты здесь…Фу…– он сел на основание колонки и уставился на темное стекло окон конторы. Я тоже сел, обмякнув около колонки, и отпустил последние капли. Я откинулся назад и тяжело сел, потом поднялся и натянул штаны.
– Зачем ты это сделал? – спросил Джеми, по-прежнему тяжело дыша. Я махнул рукой, пытаясь застегнуть ремень. Я опять начинал чувствовать приступы тошноты, когда вдохнул клубы запаха паба, поднимающиеся от моей одежды.
– Изв…– я начал говорить "извини", но слово перешло в рвоту. Антиобщественная часть моего мозга вдруг подумала о покрытой жиром яичнице с беконом, и из желудка брызнул гейзер. Я сложился пополам, рыгая, мои внутренности сжимались внутри, непроизвольно, как женщина должна чувствовать толкающегося внутри себя ребенка. Мое горло заполнилось со сверхзвуковой скоростью. Джеми поймал меня, я почти упал. Я стоял как полуоткрытый перочинный нож, шумно плюхая на бетон. Джеми засунул одну руку за ремень моих штанов, чтобы я не упал лицом вперед, а другую руку положил мне на лоб, тихо говоря что-то утешительное. Меня тошнило, желудок начинал сильно болеть, глаза наполнились слезами, из носа текло, и голова была как спелый помидор, готовый лопнуть. Я пытался вдохнуть между позывами, втягивая горлом куски рвоты и кашляя и сплевывая одновременно. Я услышал, как я издал ужасный звук, похожий на звук Эрика, бесящегося в телефонной будке, и надеялся, что никто не проходил мимо и не видел меня в такой унизительной позе. Я остановился, почувствовал себя лучше, начал опять, почувствовал себя в десять раз хуже. Я согнулся, Джеми помог мне отойти в сторону, я стал на четвереньки на относительно чистый бетон, где масляные пятна выглядели старыми. Я кашлял, плюхал, несколько раз подавился, потом упал на руки Джеми, подняв ноги к подбородку, чтобы облегчить боль в мускулах желудка.