Я снова почувствовал то лёгкое напряжение под повязкой. Глаз — словно реагировал.
— Ты уже видел это, — прошептал я сам себе.
— Но почему только ты?..
Солнце окончательно скрылось. Небо стало насыщенно-синим, почти чернильным.
Звёзды — резкие, чужие. Ни одного знакомого узора.
Я вдруг понял, что никогда по-настоящему не всматривался в ночное небо. Только сейчас — впервые один, без отвлекающих голосов, без костров и разговоров.
Просто я. И небо.
Я лёг, укутавшись в плащ. Земля была твёрдой, но тело уже устало.
Сон не приходил сразу.
Я лежал с открытыми глазами, всматриваясь в тьму под крышей.
Слушал ветер. Чутье подсказывало: здесь давно никого не было, но место не мертво.
И где-то глубоко внутри, среди шелеста, я различил не звук — ощущение.
Как будто меня ждали здесь. Не как гостя, а как… возвращающегося.
— Кто я?.. — спросил я шёпотом, сам у себя.
— Почему у меня этот глаз?.. И почему ты молчишь?..
Повязка лежала рядом, снятая.
Я не хотел открывать глаз ночью. Я не знал, что он покажет. Или заберёт.
Сон всё-таки пришёл. Не резкий, не тёплый — ровный, настороженный, как у животного в норе.
Впервые за всё это время я спал, не ощущая чужого дыхания рядом.
И впервые понял — этот путь теперь только мой.
Глава 18 — На грани замедления
Я шёл третий день, и дорога больше не казалась дорогой.
Просто пространство. Просто направление.
Следы — мои. Цель — неясна. Но шаги продолжались.
Местность изменилась.
Трава стала жёсткой, почти металлической на ощупь. Ветер двигался странно — неравномерными толчками. Иногда он проходил сквозь меня, как поток воды, и оставлял покалывание на коже, будто что-то не до конца настоящее коснулось меня.
В воздухе витал тонкий гул, еле уловимый. Как будто всё здесь дрожало на одной ноте.
Я знал: это след Эмергии.
Не живой, как в деревне. Не мягкий, как в лесах. А... покинутый. Остаточный.
Будто здесь когда-то что-то случилось. Или кто-то прошёл — слишком сильный, чтобы место осталось прежним.
Я остановился у одинокой скалы. Она стояла среди равнины, как зуб.
На ней кто-то вырезал символ — не Печать Семи, но нечто похожее. Изогнутые линии, уходящие внутрь.
Я смотрел на него долго. А потом сделал то, к чему готовился всё утро.
**
Я снял повязку.
Один глубокий вдох.
Сосредоточение.
Глаз открылся.
На этот раз всё было иначе.
Мир не просто замедлился — он застыл, как кадр.
Воздух стал вязким. Свет — плотным. Птица, пролетавшая где-то вдали, замерла в воздухе, распластав крылья.
Но я двигался.
Осторожно. Медленно.
Проверял: шаг — возможно. Прыжок — да. Рывок — трудно, но можно.
**
Я попробовал удержать это состояние. Не просто вспышкой — как раньше. А дольше.
Секунда.
Другая.
Мир продолжал быть недвижимым.
Я начал ощущать пульсацию внутри черепа — будто глаз забирал что-то из меня, чего я не чувствовал до этого.
Я ускорился. Пробежал пятнадцать шагов по равнине. Перепрыгнул трещину. Взобрался на камень.
И тогда —
Обрыв.
Всё рухнуло. Не внешний мир — я сам.
Ноги отказались.
Грудь сжалось.
Глаз — вспыхнул изнутри, как боль от перегрева.
Я упал на землю и не мог вдохнуть.
Руки дрожали. Перед глазами — рябь. Словно мир вернулся, но не мой.
Я лежал в пыли. Несколько минут. Или больше.
Пока не смог собрать дыхание в горсть и заставить себя сесть.
Повязка. На место. Руки — трясутся. Ноги — ватные.
Но я был жив. И… я смог.
Я удержал ускорение. Пусть немного. Пусть с откатом.
Но это был шаг.
Дальше дорога вела к скальному пролому — узкому, будто расщелина между двумя мирами. Я спрятался там.
Сел, облокотившись на камень. Съел кусок хлеба — почти не ощущая вкуса.
Вода — глотками, через силу.
Глаз всё ещё жёг. Не снаружи — внутри, где-то в темноте лба.
И тогда, впервые за долгое время, вспомнил отца.
…я вспомнил, как отец однажды сидел на крыльце, положив на колени деревянный нож.
Я тогда был совсем маленьким.
Кажется, впервые тогда заметил, что мы не похожи.
— Пап, — сказал я, — а почему у меня глаза не как у тебя?