Алиса улыбнулась и поцеловала меня. Потом сказала:
— Я так и думала. Полагаю, ты очень заботливый отец.
— В меру.
— Ты часто с ними видишься?
— Может, хватит на сегодня откровений?
Алиса вновь мягко улыбнулась и замолчала.
Я прервал наш диалог не потому, что мне было неприятно, а ровно из противоположных соображений: каждое слово о личном может сделать людей ближе, но те же самые слова неизбежно выстраивают стену между мужчиной и женщиной. Чем больше мы знаем друг о друге, тем выше шанс приблизиться к финалу отношений. Думаю, мы потому так долго и прожили с Ниной, поскольку она ни черта обо мне не знала. И это самое лучшее, что она могла мне дать как жена, кроме рождения детей.
Глава 10.
Мы заснули с Алисой вдвоём. Я прижал её к себе близко-близко, обнял всем своим телом и, наконец-то, полностью расслабился.
Это может показаться странным, но я не люблю спать один. Возможно, причина в том, что всё детство приходилось поступать ровно наоборот. Когда мне исполнилось четыре, отец в приказном тоне запретил матери укладывать меня в ту же постель, где спала она. Для меня выделили отдельную кровать в отдельной комнате.
Наш дом сложно было назвать просторным, и для того, чтобы всё это организовать, пришлось пожертвовать комфортом сестёр. Они ютились в одной небольшой комнатке на одной кровати, хотя были значительно старше. Однако никто не мог перечить воле отца. Мама неоднократно порывалась остаться со мной на подольше, но всякий раз отец резко пресекал любые поползновения в эту сторону.
— Мой сын должен спать один, — заявлял он железным тоном.
Мои слёзы, как и мамины слёзы, его нисколько не пронимали.
— Оскар, ты должен понять, — терпеливо и наставнически объяснял папа, — женщины — греховные создания. Они низвергли всё человечество из божественных чертогов. Из-за них мы вынуждены страдать. И страдание это продлится до скончания времён. Женщины не могут возлежать с тобой до тех пор, пока не потребуется продолжить род. Нельзя допускать, чтобы женское тело искушало тебя в столь раннем возрасте. Женщины — носительницы греха. Женщины — другие. Понимаешь, Оскар?
Всё, что я на тот момент мог понять из всей его речи, так это то, что женщины чем-то отличаются от мужчин. Они — другие. Но, какие именно другие, я не понимал и очень хотел об этом как-то узнать. И хотя отец утверждал, что женская доля незавидна, и на женщин возложены разные тяготы, которые они заслуживают по праву своего рождения, мне казалось, что всё ровно наоборот.
Игрушки, в которые играли мои сёстры, были намного интереснее. Да и вообще, моим сёстрам было куда веселее вместе. Юлия и Агата не отлипали друг от друга. Они возились с куклами, которые шила им мама, строили какие-то домики, постоянно придумывали новые забавы. А меня они сторонились. Никогда не брали в свои игры. Возможно, потому что им запрещал отец. А возможно, потому что недолюбливали меня.
В любом случае я больше проводил времени в одиночестве, чем кто-либо из семьи. Мои игрушки были железными, деревянными, резиновыми или из грубого пластика. Никаких плюшевых медвежат, зайцев или милых тявкающих щенков. С собой в кровать мне также не разрешалось ничего брать, кроме Библии. И не для того, чтобы обнимать её, а для того, чтобы повторять божье слово перед сном и молиться за спасение всего человечества.
Забираясь вечером под одеяло и провожая слезящимися глазами мамину спину, мне всякий раз приходилось сдерживаться от того, чтобы побежать вслед, повиснуть у неё на руке и расплакаться. Пару раз я так и поступал, но быстро понял, что отцовский ремень непременно обо всём узнает и спать придётся на животе.
По ночам мне мерещились призраки и чудовища. По крыше ползал, как мне казалось, здоровенный паук и скрёб своими когтями черепицу, пытаясь до меня до браться. Костлявые руки покойников высовывались из окна. На самом деле это были просто ветки деревьев, но фантазия моя всегда была богатой. Иногда я плакал, свернувшись клубочком и давя жалостливые всхлипы. Иногда забирался под кровать и долго-долго там сидел, скрючившись и читая молитвы. Отец говорил, что молитва помогает справиться с любой бедой. Но почему-то мне такой способ не помогал, и это посеяло первое зерно сомнений в том, чему учил непогрешимый Вениамин Золотницкий.
Когда становилось совсем туго, особенно зимой во время шквального ветра и проливных дождей, я сворачивал одеяло в трубочку и обнимал его, представляя, что со мной вместе неразговорчивый друг. Неважно, что со мной был совсем неодушевлённый предмет. Мне просто очень хотелось быть с кем-то, кому немного страшнее, чем мне.