— Андрюха, не будь свиньей, мы все тебя ждем, — на этот раз четко и внятно сказал Ступицын и повесил трубку.
Пришлось идти. Не хотелось, но раз коллектив знает, что я здесь, отсутствие на празднике после приглашения будет, действительно, свинством. В принципе, мое пребывание в качестве гостя не принесет ни печали, ни радости большинству — слишком недолго пробыл я в этих стенах. Но почему нет? Тем более, явных врагов не помнится, а Тимкин не в счет. Разве что Ангелина Исидоровна, осколок прошлого мира, неизвестно какими неправдами задержавшаяся в советской школе.
И Ангелина эта Исидоровна, зловреднейшая химичка во всей Ленинградской области, больше всех расточала комплименты в адрес «доблестного офицерства». А Женя Ромашова, тайное мечтание коллег-мужчин, призналась, что впервые видит такого элегантного военного:
— Вашего брата в последнее время в такие отрепья одевают… Ты знаешь, — красавица Женя перевела дискант в контральто, — мне даже белые офицеры из кинофильмов нравятся, такие они… — И держала меня за ремень, забалтывая до смерти, пока не загремели стулья возле красной трибуны президиума. А потом загремел ставший недавно директором Дмитрий Иванович Фомичев, до раздачи аттестатов еще владелец сотни ученических душ.
— Друзья мои, — улыбался он, — вот и переступили вы порог, за которым начинается большая жизнь. Много путей перед вами, а выбрать нужно один. Да такой путь, чтоб всю жизнь идти по нему прямо. — Дмитрий Иванович отпил чего-то из графина и продолжил: — Плохо ли, хорошо ли научили мы вас — покажет время. Но я думаю, не только знания вынесете вы из этих стен. Главное — это не количество пятерок в табеле, а то — кем вы будете для нашей социалистической Родины. В меру своих сил школа старалась дать вам, ребята, знания и навыки; учила вас любить родную страну, делая из шумной ватаги первоклашек будущих строителей коммунизма. Дерзайте, применяйте знания на практике, умение в деле и ищите. Ищите свое место в жизни, в обществе созидателей.
Грохнуло третий раз, накатывая волной аплодисментов из глубины актового зала. Хорошо сказал Фомичев. Коротко и душевно. И хлопали ему тоже от сердца — с люстровой мишуры долго не спадала колеблющаяся дрожь. Директор пододвинул стопку типографски пахнущих листков с путевкой в жизнь. Ему помогала Ангелина, громко называя фамилии учеников.
Аттестаты выдавали поклассно, в перерывах между буквами выпуская нескольких ораторов. Мне достался «во вручение» родной «В».
Ребята выросли здоровыми и крепкими, а девчонки умными и красивыми. И никто не знал еще, что не сотни дорог перед ними лежат… Одна единственная, о которой сказал Фомичев, но не свободная по выбору, а подневольная для многих и обязательная для всех. Разно прошли ее мальчики и девочки. Да и мы — кто учил и приказывал идти по ней правильно — не все оказались примером. Что ж, судьба только повернула стрелку на пути, а дальше каждый выбирал сам.
Аттестаты я тоже вручал. Астре — четвертой по списку. Трясли мы за пальцы друг друга очень долго, и это сопровождалось гулом доброжелательности. А потом девчонки сломали порядок и задарили меня букетами. Я даже перецеловался со всеми, и хлопали мне очень долго. Особенно, когда принцесса приложилась губами к моей щеке. Хлопки при этом стали гуще, выкрики громче и было такое чувство, что бахнет сейчас шампанское под разгульно-веселое «горько!». Жаркий огонь полыхнул в лицо, дыхание дало сбой, за горло схватило что-то. Звуки окрестного мира еще доносились, но сознание не воспринимало их. Я видел только е е. Принцесса отвечала улыбкой и не отпускала руку, пока Зоя Мамаева не сказала:
— Далматова, освободи место идущему за тобой, — и добавила едва слышно, — еще успеешь…
Этот эпизод придал всему вечеру оттенок легкости. Смех и веселье сопровождало последующих ораторов, так что даже неулыбчивый «Рейсмус» — чертежник с красивой фамилией Хвалынский — несколько раз хохотнул весьма отчетливо, отступив от своей полированной острости. Ангелина исполнила песню собственного сочинения «Школьный сентябрь», Розалия Ефимовна рассказала еврейский анекдот, а физрук сел прямо в чашу салата, по недосмотру забытую на стуле.
Это, конечно, происходило в учительской, где стол был, хотя и небогат, зато полон приязнью. Посидев, я нашел какой-то удобный предлог и удалился, вроде как ненадолго — на банкет из моей казны вкладов не было, а трескать на халяву отучили с детства.
На балконе дымили ставшие взрослыми десятиклассники.
— Здорово, бойцы.
Табун курильщиков беспокойно завозился.