— Ты дурак, Гляндин, хоть и фуражку носишь. Что пограничник-майор говорил на собрании? Отпустишь, говорил, железную хватку — и враг просочится во все дыры!
Участковый, промокнув потеющее лицо, отвернулся:
— Ага, в сортире у себя пойди поищи.
В этом их препирательстве, длящемся, вероятно, с начала пути, утонуло самое главное, что пустило жуткие побеги в жизнь всей страны от Белоруссии до Камчатки.
— Мужики, я не понял. Какая война?
Оба они остановились, повернулись и первым отозвался дед:
*Специальное звание Рабоче-Крестьянской Милиции, соответствующее армейскому старшине. **Лекарский пункт
— Ну ты, Аника-воин! С немцами воюем!
Милиционер удивленно запнулся:
— Так вы что, не знаете?
— Ничего.
Козлобородый аксакал припомнил обиду:
— Куда уж им знать! Они местопримечательности досматривают, — и продолжал сволочиться, ковыряясь в ухе. — Ты, Борька, проверил бы эту… из Удмуртии.
Гляндин, вздыхая, топтался до тех пор, пока я не упер ногу в заводной рычаг.
— Товарищ политрук… Это… Оно ведь того… Оно и правда…
— Подойди сюда. Видишь?
Я протянул ему командировочное предписание с реквизитами ПрибОВО и, царапнув печать, понизил голос:
— Мне, Гляндин, на войну ехать, понял? Может, сегодня и ехать. А ты… Сообщение правительства было какое-нибудь?
— Так точно. Обращение наркоминдела Молотова к гражданам и гражданкам. Говорил, что немцы атаковали наши пограничные укрепления и бомбили города. Киев, Минск, Таллин и еще Ригу, кажется.
— А Сталин выступал?
— Нет еще. Но мы все равно — как стрельбу услышали… Колхозник Левашов проявил бдительность. — Участковый показал на рассматривающего мизинец деда.
— Ладно, старшина, бывай.
— Удачи, товарищ младший политрук!
Мотоцикл дернулся и потащил нас к выселку, окутывая сизым дымом округу.
По дороге домой я завернул на Всеволжск узнать новостей. Маленький городок походил на гудящий улей, в который сыпанули слишком много красного. По обеим сторонам шоссе оживленно толкались десятки празднично одетых граждан, кинотеатр выпускал зрителей двухчасового сеанса, торговали пивом вразнос. Военных не было. Один милиционер прохлаждался в тени чахлых насаждений около здания местных властей, да еще парочка сторожила площадь. За площадью увидели мы первые жертвы войны. В дымину готовый здоровяк лежал поперек дороги, а двое мужичков пробовали взвалить его на телегу с худыми ребрами и с такой же ребристой кобылкой в оглоблях. Не здорово у них получалось. Всеволжцы то брали его за ноги и голову, то бросали ноги, выволакивая тушу за плечи вдвоем, то наоборот, закидывали ноги, а голова мягко билась в пыль обочины. В конце концов один из доброхотов сам упал на откос.
Нового здесь ничего узнать не удалось и, миновав колонну осоавиахимовцев с транспарантом «Даешь Берлин!», я прибавил газу, направляясь к Питеру.
Первая мысль о войне была далека от положенной. Первая мысль была такая: некстати, ни к чему и не вовремя. Командировка моя простиралась аж до 25-го числа, и время до отъезда я спланировал как трехдневные качели, на которых мы с принцессой будем летать выше радуги. Теперь все эти планы коту под хвост. Теперь нужно было искать начальника группы, брать сухпай и билеты и отмечать отъезд у военного коменданта.
Осознание долга пришло уже в Ленинграде, когда увидел на Комсомольской длинную очередь у военкомата. И тут же ощутил сцепленные на моем животе руки принцессы. Как током в нерв. Сидит, вцепилась и боится. И защитить ее мне надо любой ценой. Я солдат. Меня кормили и одевали, чтоб я защищал ее, родных, страну, Ветку, с ее грабельными руками, эту вот девочку лет пяти с красным шариком.
Заглушив мотор около дома принцессы, я довел ее до квартиры.
— Ась, я вырвусь к тебе, как только смогу.
— Ты сегодня едешь?
— Не знаю.
— Завтра?
— Не знаю, жди. Если не будет вестей — на вокзал не ходи, я тебя обязательно постараюсь навестить.
— Когда?
— Не знаю, любимая, жди.
— Я люблю тебя!
— И я тебя люблю. Очень сильно люблю, принцесса.
К девяти вечера я был заведен как пружина. Веселыми были эти семь часов, только массовик-затейник, организовавший веселье, видимо, предпочитал всем другим хохмы злые — такие, что до белого накала доводят. Нервы мотались в спираль постепенно: с каждым новым адресом, который нужно было пройти, с каждым этажом зданий и с каждой «поднимитесь выше» комнатой.
Сначала караульный 2-го артучилища, где селились «прибалтийцы», отказался меня пускать. Пока то да се, пока выяснилось, что начальник распорядился не пропускать на территорию неприписной состав, пока разыскивал я нашего куратора, комиссара Никодимова, прошло два часа. Да и не нашел я никого — выходной, люди разбрелись по городу, а я болтался оторванный от остальных.