— А ты кто такой, чтоб тебя не стрелять?! — зло бросил поднявшийся Костя.
— Майор Скляров. Контрразведка флота.
Начальник оперативного отдела Евграф Еремеевич Полюдов украшал табачными кольцами потолок, временами совершенно исчезая в белом дыму.
Хотя ни обстановка кабинета — два стола буквой «Т», длинный ряд светлых шкафов, табуреты и «железный Феликс» в рамке, — ни сам хозяин, облаченный в п/ш габардин и нарочитые кирзовые сапоги не могли служить образцами презираемого роскошества, все равно казалось, что попал в барские покои c валяющимися на диванах ночными колпаками и резными креслами-качалками.
Бархатную драпировку на окне мял в пальцах ленивый ветерок, пахло заморским табаком из причудливой трубки и сам Евграф словно полулежал на тахте.
* «Прощай Родина» — 45-мм противотанковое орудие (армейский жаргон).
** «Особняк» — представитель особого отдела (армейский жаргон).
— Как службу несем, бойцы? — процедил он, втыкая длинную дымную струю в падугу, и мы завели нестройную песнь-отчет, по-крестьянски переминаясь на блестящем паркете.
Рассказ сразу же не задался, уходя в сторону от существа дела, и скоро один лишь Костя потешал начальника прогнозами по дальнейшему развитию событий.
— Стало быть, из пушки бабахнули, — прервал Костины экстраполяции начоперод. — Знатно, знатно. Можно было бы похвалить за усердие и наградить часами. Но для разрушения зданий существует специальный род войск, именуемый артиллерией. А спецкомендатура выполняет несколько другие функции. Так, Саблин?
— Так.
— А чего вы тогда из орудий палить стали? Вы боевая группа или отряд синдикалистов?
— Но, товарищ подполковник, а что делать-то было?! — вспыхнул Костя, и столько детской чистоты искрилось в том возгласе, что Евграф не сразу и нашелся.
Он потянул из мундштука дым, закутался египетским облаком и лишь после этого отчеканил:
— Не попадаться.
Затем начоперод поднялся и подошел ко мне.
— А если б ты летчиком раньше был, бомбу сбросил, что ли? — И в ласковости его хихикало зловещее притворство, усиливаемое барским постукиванием трубки: «чуки чуки чук, чуки чуки чук».
— Я, гражданин начальник, между прочим, задание выполнил и Марвич, между прочим, сидит в нашем ВИЗОРе*, а не у моряков.
Полюдов съел «гражданина» и стал сосредоточенно поджигать черный табак.
— Славно время провели, — чмыхнул Евграф, устраиваясь за столом. — Авто поперек дороги, стрельба прямой наводкой в жилмассиве, плюс взвод моряков, наблюдающих за вашими плясками. Это ты, Саблин, орал там: «Я уполномоченный командир ОСКОЛ, все лицом к стене»? Так вроде?
— Так.
— А ты в курсе, что нашего учреждения не существует в природе, и то, чем здесь мы занимаемся, знают лишь двенадцать человек в Городе?
Полюдов смотрел, как часовщик, разглядывающий винтики сложного механизма, словно оценивая: заменить деталь или, хорошенько почистив, установить на прежнее место.
* ВИЗОР — временный изолятор-распределитель.
Как бы в сговоре с начальником, яркий луч пробивался между портьерами, издевательски слепя лицо.
— А ты, Сарафанов, чего кривишься? Больно?
— Больно.
— А ты примочи свинцом, помогает.
Михей, конечно, мог возразить, что в морской контрразведке не мальчики из приюта работают и в подвале могли остаться три наших трупа. Черт бы его подрал, этого флотского майора. Заварил парняга такую густую кашу, что в ней зелеными мухами увязли и контрразведка моряков, и наш особотдел, и даже военная прокуратура.
Недобро глядел Евграф, очень недобро. Колючий взгляд остановился на мне, и ощущение было из тех, какие бывают при вдавливании гвоздя в грудь по шляпку.
— Поедешь в штаб Морской обороны. Разыщи комиссара и нарисуй полную картину происшествия по легенде. Сейчас мандат тебе сляпаем, а то морячки на этот счет всегда нервничают.
Начоперод откинул чехол с печатной машинки. «Ремингтон» был все тот же — облупленный, разве что совсем стерся на металле красноватый знак фирмы.
Глава 13. Астра. Осень 1940-го
18 августа 1940 года я был задержан органами государственной безопасности в лице Евграфа Еремеевича Полюдова. Он доставил меня из ОСОАВИАХИМовского лагеря в «контору» и отдал на съедение некоему субъекту по фамилии то ли Рвач, то ли Ткач. Я честно рассказал о драке с комсоргом Юрочкой и, глядя, как следователь читает допросный лист, ожидал приговора.
Что-то не нравилось Ткачу в моих показаниях. Брезгливыми пальчиками вытянул он бумагу из облупленного «ремингтона» и держал ее, как мокрый горчичник. И такая мука читалась на лице, будто половина человечества взвалила свои проблемы на его узкие плечи.