Костя шел впереди, незаметно орудуя прибором, и вдруг показалось мне, что ступает он, как бы в сонном желтом мареве, тяжело переставляя ноги. Жарко нависнув, солнце почти закрыло собой небесную твердь, покрывая всё неживой слепящей краской. Даже птицы улетели из этого тифозного небытия. Дети поднимали руки, словно мертвые куклы, и сколько я не всматривался, никак не мог разгадать, кому это малыши протягивают ладони. Доносились только их непонятные фразы: молоко двести - очередь - полтина сдачи - макароны сухие.
Когда Волхов стал разглядывать кустарник, оттуда выскочил шустрый пацан в матросском костюмчике и устремился к ближайшей парадке. Взобравшись на приступок, он зло надул щеки и остановился у тяжелой двери.
- Дяденька, дяденька старший лейтенант, вы Левика видите?! - Егоза в красном банте визжала на весь двор, и сразу же пропало склеивающее время оцепенение.
- Это в матроске который?
- Видели, видели! - девчонка подпрыгнула. - А ты, Коля, просто вредина.
- Сама дура, - смело заявил грязнуля со сбитыми локтями, пытаясь извлечь неподдающуюся козявку. - Левик умер, и его закопали в землю.
- А кто тогда с нами в магазин играет? - упрямо выкатил глаза "красный бант".
Умный Коля засунул палец на всю глубину ноздри.
- Тетя Таня сказала, что нам все это кажется.
- Погоди, погоди, погоди, - зачастил Сарафанов, усаживая перед собой девочку. - Ты говоришь, кто-то умер?
"Красный бант" кивнул.
- Да. То есть, не совсем.
- А как?
- Ну, вот... не совсем. Левик играть с нами приходит.
- Но его похоронили?
- Да.
- Давно?
- Давно-о, когда немцы сильно стреляли, и мама прятала меня в бумбоу... боум... бомбоумбещще.
Так. Значит, май-июнь, в это время усилились артналеты. Когда же этот Левик явился?
- Вчера пришел к нам, - упредил вопрос Коля. - Мы сидели и читали Машкиного Робинзона Крузо, а он подходит и говорит: давайте в кружилки играть.
- А что это?
- А это вот так, - еще одна девочка, показывая, стала вертеться через левое плечо.
- Пацана этого кто еще видел? - быстро спросил Михей, и дети дружно загалдели. - Никто! Никто! Только мы! Взрослые никто не видят, даже тетя Таня!
- Опять вы за свое, негодники!
Подошедшая комсомолка (наверное, эта самая тетя Таня) осуждающе качала головой.
- Вот. Нашли себе забаву, - она улыбнулась и убрала волосы под берет. - Выдумали, что будто приходит к ним Левик Альпер, а он еще в мае убился.
Девушка поправила противогазную сумку и отвела меня в сторону.
- Вы им скажите... Ну, прикажите как военный. А то, прям, мистика какая-то, - при этом ее глаза постоянно соскальзывали на кучку детворы, толпившуюся рядом. Среди них опять мелькал синий костюмчик.
- Детей почти всех эвакуировали, а эти ребята...
- Скажите, Таня, а вы уверены, что мальчик погиб?
- Я-то его и обнаружила, - по щеке побежала слезинка. - Лежал вон там... К Софе должен был приехать с фронта муж. Они с утра готовились, Левик надел праздничный костюм, синий в полоску... До ночи ждали. Софа с Алечкой заснули, а Левик пошел на улицу ждать и попал под грузовик. Ночью грузовики без фар.
Она вдруг повернула голову и, с ужасом глядя в упор на Левика, закричала:
- Коля, перестань ковырять в носу, я все расскажу Марии Дмитриевне!
Руис отвлек ее, а Сарафанов поманил к себе девчушку с красным бантом:
- Иди сюда, дочка.
"Дочка" подошла как-то боком и, чувствуя, что дядя будет спрашивать не о том как она учится или как зовут ее любимую куклу Катю, принялась глядеть куда-то в сторону.
- Левик ваш друг? - спросил Михей, взяв ладошку ребенка и перебирая на ней пальцы. - Где он?
- А вы его не заберете?
- Нет, что ты! Зови его сюда.
Ребятня молчаливо расступилась и одинокая фигурка в синем подвинулась ближе к зарослям терна. Костя тронул Михея за плечо.
- Отойди, он боится, - и, сделав шаг вперед, оттянул кобуру за спину. - Мы не сделаем тебе зла, мальчик.
- Вы плохие. Он охотник, а ты делаешь хитрые ловушки.
- Нет, Левик, он трамвайный кондуктор, а я летчик. Я наблюдаю за птицами, что живут на дне моря.
- Летчик вон тот в фуражке, с глазами судьи. А птицы не могут жить в море.
- Да, не могут. Как и мертвые не могут ходить среди живых.
Лёвик исчез в кустах и слышен был только его голос:
- Я жду папу.
- Папа не может прийти.
Лицо призрака задрожало, превратив глаза в глубокие чернильные кляксы.
- Не может сейчас, - повторил Костя, - он попросил нас передать это тебе.
- На вас такая же одежда, как и на папе, - фантом отпрянул, и на его лице снова появилась человеческая маска. - Он знает, что мне здесь нельзя?
- Да, тебе нельзя здесь быть.
- А почему "черным" можно, а мне нельзя?
- Ты знаешь, где "черные"?
- Они рядом.
- Рядом с тобой?
- Нет. Вообще рядом. Вокруг. В домах.
- В этом доме они есть?
- Нет. Они из "шести подъездов" приходят.
- Это высокий дом, рядом?
- Вы будете их прогонять? У них там окно сюда скоро будет!
- Будем.
- Они плохие?
- Да.
- Как фашисты?
- Да, Левик.
Голос в кустах утих, оставив мягкое шевеление гибких прутьев и тихий звон невидимого колокольчика - дилинь... дилинь-динь.
Теперь ждать некогда. Теперь надо бежать в подвал. Теперь надо отыскать и закрыть "окно", о котором сказал призрак мальчика. Закрыть самыми толстыми "досками", какие придумаем, а лучше вообще взорвать - я помнил, что закрыть его можно энергофугасом, когда "окно" только-только откроется.
Вставив конденсатор в ЭФ-1, рубчатый корпус которой был неотличим от обычной "лимонки", я крикнул Михею:
- Ты со мной. Волхов с Руисом. Идем быстро от торцов к середине - подвал здесь сквозной. Если в подземной части все нормально - идем на чердак, а затем вниз по квартирам.
На бегу я увидел, как Василий и "танковый" мужик указывают на машину со "святой водой", но ждать было совсем некогда, и, махнув рукой, вцепился в кирпичный уступ, прямо со двора скользнув в открытое оконце подвала.
Я пошел дальше не сразу. Появилось у меня уже отвращение ко всякого рода подпольям, чердакам, углам и чуланам, копящим темноту в своих пыльных карманах. Когда отстроим Ленинград после войны, он будет чистым и стеклянно-прозрачным, настоящим городом будущего. Это будет столица Мира, Счастья и Труда, город - победитель фашизма и прочей адской нечисти. И никакая чернь не поселится больше в его домах.
Ступени шли глубоко вниз, словно ко дну глубокой ямы, и прибор-определитель блестел ярко-алым, будто у гнезда чертей. Шедший следом Сарафанов поежился.
- Ну что, двигаем?
- Ворот застегни, - сказал я и решительно полез в тартар.
Пять ступеней темноты, затем поворот и еще три. И прибор потух.
- Михей, атас! - голос порвался, но Сарафанову повторять не надо. Он отпрыгнул под лестницу, беря на мушку фронт, а я свой тэтэшник нацелил в потолок. Что-то упало на щеку. Мокрое. Соленое. От черт! Ладони взопрели - аж пот ручьем.
- Михей, у меня руки шалят.
Сарафанов пробрался через гнутые отводы в кожухах изоляции парового отопления и спросил:
- Чувствуешь что-то?
Я помотал головой.
- Нет, ничего конкретного!
- Ну, тогда вперед потихоньку.
Через десяток шагов мы уперлись в кучу хлама, облитого вонючей жижей.
- Как думаешь, по нашей части? - спросил Михей, наматывая соплю из кучи на проволоку. - Воняет!
Меня даже смех взял, несмотря на мокрую от страха спину. Стоит человек, нюхает похожее на слизняк месиво и говорит, что ему, видите ли, воняет. Правда, Михей при всех своих плюсах не был искушен в тонкостях юмора и, чтобы не обидеть слишком прямого лейтенанта, я отвернулся, сказав что-то нечленорадельное.