Младше Хельги на два года, она очень долго оставалась ребенком, хорошенькой золотоволосой девочкой – копией своей матери-северянки. Синие глаза Фионы смотрели на мир открыто и наивно, а на мужчин – робко, и в ней даже близко не было ослепительного великолепия старшей сестры. Впрочем, лет после пятнадцати-шестнадцати Фиона стала привлекать все больше мужских взглядов, но Реджинальд видел только Хельгу, она безраздельно властвовала в его сердце, разуме и желаниях тела.
А потом случился бал, на котором Реджинальд не позволил никому из придворных танцевать с Хельгой. Наплевав на правила этикета, он приглашал ее снова и снова, несмотря на недовольство своего отца. В зале, освещенном огнями сотен свечей, было жарко, и щеки Хельги разрумянились то ли от этого жара, то ли от танцев, то ли от близости Реджинальда. Зеленый лед ее глаз наконец растаял, губы улыбались, и за ними, приоткрытыми, пухлыми и яркими, виднелись белоснежные зубки…
- Вечером я приду к тебе под окно, - хрипло сказал Реджинальд, когда танец увлек их дальше от других пар.
Этим летом семья Руазон гостила в королевском дворце. Старый герцог умер пять лет назад, и его вдова попросила королевского покровительства, собираясь выдать замуж подросших дочерей. Реджинальд знал, что отец прочит за него Фиону, но был уверен, что года два, а то и три у него есть. Пока еще эта скромная пугливая лань подрастет…
- Я сплю в одной комнате с сестрой, - сказала Хельга, не переставая улыбаться, и ее глаза блеснули.
- Но выйти погулять перед сном ты ведь можешь одна? – нетерпеливо спросил Реджинальд, замирая от предвкушения. – Я люблю тебя, Хельга…
- Слишком много ушей вокруг, ваше высочество, - обронила она предостерегающе. – Вечером… А лучше – в полночь, когда Фиона уснет. Я выйду.
Она сдержала слово и той ночью подарила ему столько поцелуев, сколько он хотел. Жарких, сладких, совершенно бесстыдных! Но не позволила ничего больше, как Реджинальд ни умолял. Рассудком он понимал, что девице следует беречь невинность, но доводы разума тонули в безумии, которое его охватило, и через месяц тайных свиданий он добился своего, поклявшись, что на исходе лета поведет Хельгу под венец.
Он стал ее первым мужчиной, а она – лучшей женщиной в его жизни, несмотря на свою неопытность. Наедине с Хельгой Реджинальд забывал обо всем, он готов был часами гладить и целовать ее тело, наслаждаться каждым прикосновением, и она платила ему такой же страстью, даже большей. Невинность быстро сменилась чувственностью, а скромной Хельга вообще никогда не была. Реджинальд уходил от нее с исцарапанной спиной и плечами, она кусала его и тут же зализывала следы, шептала безумные признания, и это было непереносимым блаженством… Пока однажды на очередном балу, где он намеревался снова танцевать только с ней, отец не нахмурился и не велел ему пригласить младшую герцогиню Руазон.
Реджинальд с неохотой повиновался, скрывая досаду, поклонился тоненькой золотоволосой девочке, она присела перед ним в реверансе, а потом выпрямилась и подняла к нему серьезное личико с синими омутами глаз. Реджинальд посмотрел в них – и пропал. В своем безумном увлечении Хельгой он не заметил, как ее сестра выросла и расцвела совсем иной красотой – нежной, изысканной, прелестной и чистой.
- Вы сегодня прекрасны как никогда, леди Фиона, - выдавил он, впервые робея перед девушкой.
- Благодарю… мой принц, - прошептала она, вспыхивая румянцем.
Не сводя с него обожающего взгляда, она оказалась в его руках, подчиняясь рисунку танца, и Реджинальд забыл честь, совесть, разум… Ему нужна была эта девушка, словно глоток воды – умирающему от жажды. Хельга манила, как огонь манит мотылька, в любви к ней Реджинальд горел и плавился, но порой сам себе казался чудовищем, такие темные чувства в нем будила зеленоглазая ведьма.
Фиона стала для него спасением от этого безумства. Он мечтал о ней совсем иначе, чем о ее сестре. Конечно, ею тоже хотелось обладать, но еще – носить ее на руках, беречь от всего мира, от малейшей обиды или грусти… В ее нежности Реджинальд растворялся и возрождался обновленным после каждого свидания наедине. Он даже стал отказываться от веселых гулянок и попоек, которые так любил, никому не называя истинную причину. А она состояла в том, что Фиона расстроится, если узнает о его очередной проказе!