Когда человек очнулся, день уже кончался, приближались сумерки. Неспокойное небо из голубовато-серого стало багровым, а затем темно-лиловым. Лужицы воды недавно пролившегося дождя в свете заката походили на лужи крови и, по мере того как солнце садилось, они превратились сначала в черные, а затем, когда в них отразились звезды и луна, - в серебряные.
Обуглившийся, расщепленный на две части дуб, стоял, скорбно склонив свою почерневшую вершину. Человек, прижавшись всем дрожащим телом к мощному шершавому стволу, ощутил такой прилив благодарности и нежности к великану, какого не испытывал ни к кому ни в детстве ни потом, когда стал сильным и зрелым мужчиной. Впервые он осознал себя крохотной частицей чего-то большего, чем абстрактное, для подавляющего большинства людей, понятие природы.
Окончательно очнувшись, человек почувствовал, как напряженное тело его постепенно расслабляется, сведенные судорогой страха мышцы обретают эластичность, однако голова, суставы и даже кости отвечают болью на каждую попытку пошевелиться, правда, прежнего острого желания выпить не было.
Не найдя в себе сил оторваться от земли и куда-либо двигаться, он бессильно откинулся на спину, погрузившись в тревожный, часто прерывающийся смутными видениями сон человека, перенесшего потрясение, испытывающего жесткие страдания алкогольной абстиненции, смутно осознающего, где он и что он. Ему казалось, что из темноты кто-то внимательно наблюдает за ним, но усталость сделала свое дело, глаза сами собой закрылись, и он снова провалился в черноту забытья.
Очнулся он также неожиданно, мгновенно выйдя из состояния небытия. Воздух вокруг словно застыл, раскалился, духота вновь надвигающейся грозы тяжело давила на виски, стесняла дыхание.
Откуда-то из самых дремучих глубин подсознания, тяжело и трудно пробивалось его Я, утраченное за время долголетнего беспробудного пьянства. Ему страстно хотелось вновь почувствовать себя не в третьем лице, смотрящим на себя и окружающее как бы со стороны, а глазами уверенного в себе сильного мужчины, стремящегося обрести полученное от рождения персональное Я.
В мозгу происходила мучительно сложная борьба по восстановлению разрушенной алкоголем деградированной личности, восстанавливались утраченные, заново образовывались новые связи между нервными окончаниями, объединяя разобщенные клетки в единый целостный организм, послушный его воле, его Я.
Пробуждающиеся от тяжелого, болезненного сна силы заставляли сокращаться каждую клеточку, выдавливая из них накопившийся алкоголь.
Тело было мокрым от пота, а вялые мышцы самопроизвольно, бесконтрольно сокращались, заставляя его принимать самые невероятные позы, выламывая суставы, с болью возрождая, пробуждая, его Я, которое с каждым мгновением крепло, захватывая все новые и новые участки мозга. Вдруг, мгновенно взорвавшись тысячами, миллионами ярких звездочек, пришло окончательное осознание его Я, и, расправив крылья, оно заняло предназначенное ему природой место, очистило душу.
Приподнявшись, он больно ударился головой об изуродованное дерево и потерял сознание, однако, на самом его дне радостно пульсировал родничок обретенного Я.
Очнувшись, он вновь с тревогой заметил, что все замирает в ожидании чего-то грозного, надвигающегося откуда-то издали, еще не видимого, но уже дающего о себе знать мертвой тишиной, обволакивающей лес. Даже слепни, только что доводившие его до безумия, куда-то спрятались, затаились, пережидая неизвестную опасность. Синичка-Гаечка, сидя на верхушке молоденькой елочки, удивленно крутила головкой, сверля черными буравчиками глаз окрест себя, решая, куда себя деть: спрятаться ли ей в гнезде или убраться куда-нибудь подальше от этого незнакомого своей неподвижностью леса. Наконец, что-то решив, она сорвалась с места и ринулась сначала вверх, а потом вниз, исчезнув в густом переплете ветвей.
Человек, преодолевая непрекращающуюся боль в мышцах, застыл, пытаясь определить, что случилось и откуда можно еще ожидать опасности. Но проходили минуты, и ничего не менялось. Лес замер. Птицы спрятались. Мошкара затаилась. Тишина, жара и ожидание... Пересилив тревогу, он заставил себя тронуться с места, но, сделав несколько шагов, остановился, не в силах сдвинуться хотя бы еще на полшага. Идти дальше в таком состоянии было бессмысленно и опасно. С трудом наломав лапник он устроил маленький шалашик и, забравшись в него так, что наружу высовывалась только голова, стал ждать, что же все-таки произойдет. В том, что что-то должно произойти, сомнений уже не было.
Правда и раньше, в той прошлой жизни, ему приходилось наблюдать, как накануне грозы лес становился неподвижным и мертвым, или как все живое срывалось с места, летело, бежало, ползло и постепенно лес замирал, когда надвигался пожар. Но что бы вот так неожиданно вся живность исчезла... Нет, такого ему еще не приходилось видеть. Главное, что пугало - это кажущаяся беспричинность происходящего. То, что причина существовала, сомнений не было, но как ее обнаружить, где она затаилась, было неведомо.