Проходили минуты, все оставалось по-прежнему неподвижным, молчаливым, полным таинственной угрозы. Лежать вот так в шалаше без движения становилось невыносимо - тело затекло, одеревенело. Тысячи мельчайших иголок вонзились в руки, живот. Мучительно чесалось все тело. Однако человек продолжал лежать, боясь пошевелиться, дабы не спугнуть приближающееся Нечто.
В нем вместе с очищением организма от алкогольного дурмана, ломая уже устойчиво сложившиеся представления о мировосприятии равнодушного ко всему горького пьяницы, пробивалось любопытство, желание увидеть новое, необычное. И только человек, способный к такой вот неподвижности, к полному слиянию с окружающей его природой, может надеяться слегка приоткрыть завесу таинственности, наполняющей лес. А ведь это был подмосковный лес, в котором уже не осталось места не только для таинственного, но и просто для элементарного отдыха, куда бы не доносились крики людей, шум машин, хруст ломаемых ветвей. Это была чаща, где, безусловно, скрылась какая-то тайна, которую ему еще предстояло открыть, а если не открыть, то хотя бы заглянуть в нее.
Решив, наконец, что лежать так дальше бессмысленно, он хотел, было уже встать, как вдруг, в густом ельнике померещилось какое-то движение: то ли ветки дрогнули, то ли их заслонила чья-то тень. Это было легкое, почти неуловимое движение. Как будто клубы пара медленно подымались вверх и тут же каплями воды стекали по ветвям вниз. Человек напряг зрение, но ничего не смог разглядеть - наверно показалось? В глазах начало рябить, слезы скапливались в уголках глаз, но он боялся моргнуть или просто тряхнуть головой, чтобы не спугнуть легкого призрачного видения, приоткрывавшегося Нечто.
В самой гуще ельника стоял пень, удивительно напоминающий лицо древнего старца. Не благообразного доброго седого старика, а всклокоченного, полного злобы и ненависти лешего. Да-да, именно лешего, как это сразу не пришло ему в голову. Его когтистые лапы пытались вырвать могучее тело, увязшее в земле. Видно долго он находился без движения, если так глубоко увяз. Со всех сторон он был окружен молодыми елочками, кочками, завален камнями. Он напрягал свои корнеподобные лапы, но ему никак не удавалось сдвинуться с места. Леший так был увлечен своим занятием, что, казалось, не замечал человека. Он кряхтел, стонал, ругался почем зря, но ему так и не удалось выбраться из зарослей. Только теперь стало заметно, что лес, до сих пор молчаливый, сипел, скрипел, раскачивался в такт движению лешего. Это была страшная картина. Сучки, ветки стлались вдоль стволов и вновь разлетались в разные стороны. Деревья гнулись, стонали, ломались и вновь срастались. Казалось, вокруг идет страшный бой. Человеку сделалось страшно. Тело его сковал мистический ужас, но в то же время ему хотелось вскочить и помчаться, куда глаза глядят. Он попытался оторваться от земли, но затекшее тело не повиновалось. Было такое ощущение, будто сквозь тело прорастает трава, и во что бы то ни стало необходимо оторваться от земли. Но сил сделать этого не было. И человек остался лежать неподвижно, наблюдая за тем, что будет дальше.
То, что было потом, описать просто невозможно, да я и сам с трудом верил тому, что происходило передо мной. Мне казалось, что я вновь впал в забытье, и увиденное - плод моего болезненного сознания. Леший наконец собрался с силами, выскочил из земли и на тонких корнях, быстро перебирая ими как неуклюжими ножками, потешно переваливаясь с боку на бок, начал, как сумасшедший, срывать, высоко подпрыгивая, сухие веточки, выкорчевывать умершие деревья. Очистив от оставшегося после весны плавника русло речки, протекавшей по дну оврага, он направился в мою сторону, уставился на меня маленькими стеклянными линзами-глазками, как-то странно, по-живому усмехнулся и, неожиданно, плюхнулся рядом со мной. Я зажмурил глаза, думая, что пришел конец, но со мной так ничего и не произошло. Леший неподвижно сидел напротив меня внимательно разглядывая, что за существо лежит перед ним. Наконец, что-то надумав, он вздохнул и заговорил или это только казалось, что он говорит, произнося слова. Слова были чистые, легкие, а главное удивительно добрые: «Ну, чего ты дрожишь, глупый. Я не трону тебя. Я так соскучился по разговору, лежать вот так сотни лет без движения, а затем, выполнив работу, снова затихнуть - это мучительно. Раньше надо было оберегать лес. Люди приходили, сжигали его, не понимая, что без него им жить невозможно. Вот меня и поставили здесь охранять его. Правда, они сеяли кое-что, но эти чахлые посадки не могли им помочь. Теперь этого нет. Но за мной никто не прилетает, а энергия почти вся на исходе». Он помолчал, вздохнул и продолжил: «Бывало, мы собирались вместе, но это было давно, а теперь нас мало, да и те, что еще функционируют, не имеют прежних сил. Энергоблоки изношены, некому их обновить. Вот скоро...» Он скрипнул и еще медленнее продолжил «скоро затихну... сбалансировать энергию больше не удастся».