Оставшийся на ногах, туго соображающий двухметровый детина, наконец, осознав, что двое его приятелей нуждаются в поддержке, принял стойку боксера, раскачиваясь из стороны в сторону и перенося вес с одной ноги на другую, а затем вдруг быстро начал двигаться на меня. Нанести удар ему не удалось. Бросившись ему навстречу, я подсел под него, правой рукой захватил его левую ногу, на выходе распружинился, одновременно подсек его опорную правую и, давя своей левой рукой ему на грудь, уронил его на острый край деревянной скамьи. Удар пришелся на поясницу. Тяжесть тела, плюс некоторое усилие, приложенное мной, сделали свое дело. Позвоночник его хрустнул, из широко раскрытого рта вырвался жуткий крик, из глаз брызнули крупные слезы. Только что опасное в своем тупом желании убивать тело амбала превратилось в тряпичную неподвижную куклу, неспособную уже никогда и никому принести вреда.
Все произошло настолько быстро, что сидящие в вагоне не успели ничего сообразить, и, только когда я неторопливо направился на свое место, раздался истошный без тени благодарности крик мужика:
- За что проклятущий, такой-сякой покалечил бедных!
Он уже не помнил, как только что над ним самим издевались эти «бедные», ни за что ни про что унижали.
Русский бунт, склонность к уничтожению всего и вся, что окружало. Жечь! Убивать! А потом покаянно плакать, прощать и жалеть только что их же унижавших, калечивших, этих подонков, признавая за ними их право на жизнь. Готовых осудить тех, кто только что защищал их достоинство, а зачастую и жизнь, рискуя собственной.
Оглянувшись на этого типичного представителя, олицетворявшего для меня в данный момент народные массы, я презрительно сплюнул в его направлении. Тот тут же замолк, скрючился, стараясь стать незаметным.
Усмехнувшись про себя, я подумал: «Что-то после драки потянуло на философствование, одна банальность сменяет другую».
Видно резкие телодвижения всколыхнули застоявшееся содержимое мозговых клеток, и они выдали поднявшиеся со дна мысли.
Не без удовольствия я отметил восхищенные взгляды девчонок и мальчишек. Они, о чем-то возбужденно переговариваясь, красноречиво, с нескрываемым восхищением поглядывали в мою сторону. Не спеша подойдя к сидению, на котором лежала моя тощая сумка и брезентовый чехол с ружьем, довольный собой, я лихо перебросил их через плечо и также неторопливо направился в соседний вагон, отметив про себя, что детишки, тут же подхватив гитару и пакеты, двинулись вслед за мной. Не обращая больше на них внимания, я проследовал в следующий вагон, расслабленно опустился на первое пустовавшее сиденье, лениво подумав, что надо бы покинуть поезд. Однако, поддавшись сонливой беспечности, остался сидеть, и это было ошибкой.
Пережитое напряжение, духота, царившая в вагоне, сморили меня, погрузив в зыбкое состояние, пограничное со сном. За окном промелькнула одна, другая станция. На следующей поезд резко затормозил, пополнившись спешащими в Москву людьми. Я же безмятежно дремал, зажав между ног чехол с ружьем, положив правую руку на сумку и уютно прислонившись головой к прохладному окну. Умиротворенное, расслабленное состояние покоя человека с чистой совестью не покидало меня. Даже в самом отдаленном уголке подсознания не возникало ни тени сомнения, сожаления о том, что я несправедливо, излишне жестоко, обошелся с теми, возможно смертельно искалеченными, парнями. Продолжительное пьянство, безвольный «травоядный» образ жизни, который я вел в течение ряда последних лет, почти стерли, притупили чувство самосохранения. Я утратил черты, присущие современному, особенно городскому человеку, дар подсознательного предвидения возможных последствий, преследования за активное резкое сопротивление агрессии по отношению, как к себе, так и к слабым, беззащитным людям. Забыл, что общество, не выполняя обязательств полноценной защиты личности, достоинства, наконец, жизни граждан, в то же время лишает их права самостоятельно, жестко наказывать своих обидчиков даже тогда, когда те нападают на них.