На этом месте у Криса произошел разрыв в сознании, который сопровождался яркой вспышкой. Рябь, прошедшая по окружающему пространству, сменилась цепью новых картин.
Чтобы припарковаться, Линде пришлось свернуть с Балтимор Стрит и проехать почти целый квартал. И это еще было удачей, поскольку найти свободное место в середине рабочего дня поблизости от Лексингтонского Рынка удавалось далеко не всегда. Иногда приходилось проехать не меньше пары кварталов, а потом возвращаться пешком до «Магической практики тетушки Менни». Учитывая тот факт, что Линда была уже давно не девочка, да и - чего уж греха таить! - весила двести пятьдесят фунтов, плюс проклятая жара - подобные прогулки оборачивались тяжелым испытанием. Но звездам нет дела до сводки погоды или дорожных пробок. В прошлый вторник тетушка Менни сказала, что духи поведали ей о том, что именно сегодня в 14.23 по полудню великий Могомбо[3] ответит на ее вызов и выполнит ее просьбу.
С тех пор, как ее единственный сын, малыш Джонни, связался с этими чертовыми ниггерами, дела у Линды шли совсем паршиво. Линда сама была афроамериканкой, но даже она называла ниггерами тех, кто никогда не ходит в церковь по субботам, нигде не работает, а только шляется день и ночь по району, ища приключений на свою тощую черномазую задницу. Они с Джонни, конечно, не жили в роскоши - да и какая может быть роскошь, когда живешь на социальное пособие в бесплатной муниципальной квартире в одном из самых нищих районов города. Но никто не мог сказать, что они живут хуже других. Все соседи жили так же. И, конечно, если бы не эта чертова расовая дискриминация, Джонни не уволили бы из прачечной. Эта желтая обезьяна госпожа Чен просто придиралась к ее мальчику. И дело тут не в опозданиях на работу и тем более не в том, что клиенты якобы не понимают его выговора. Да, она слышала, что и раньше, еще в школе у Джонни были проблемы. Но теперь, когда ей позвонил офицер Джонс из полиции и сказал, что ее мальчик в тюрьме по обвинению в торговле наркотиками, она просто не знала что делать. Именно тогда ее соседка Мисс Эйндридж посоветовала ей сходить к тетушке Менни.
Задумавшись, Линда не заметила, как добралась наконец до обшарпанной двери, на которой за грязным стеклом болталась выцветшая картонка с надписью:
«Магическая практика тетушки Менни
Гадания на картах Таро, хиромантия, белая и черная
магия».
Дверь распахнулась с пронзительным скрипом, задев висящий над ней колокольчик, отозвавшийся мелодичным звоном.
В помещении было сумрачно, пыльно, сильно пахло приторным запахом благовоний и розовым маслом. В небольшом холле у стен друг напротив друга стояли два потертых диванчика, состояние полотняной обивки которых намекало либо на исключительную популярность магической практики тетушки Менни, либо на их стойкость в борьбе за выживание. Мебель в таком виде каждый день рисковала оказаться у мусорного контейнера в ожидании начала своего последнего пути на городскую свалку.
Из темного дверного проема возникла необъятных размеров фигура пожилой негритянки, одетой в цветастый домашний халат ярко-красно-сине-оранжевой раскраски. Дизайн халата наводил на размышление о скрытом сакральном смысле подобной цветовой гаммы, необходимой, по-видимому, для отпугивания злых духов, так как ни по какой другой причине ни одна женщина в здравом уме и твердой памяти не надела бы на себя подобное. Тетушка Менни, а это была именно она, молча махнула рукой Линде и, с трудом повернувшись в не таком уж узком коридоре, переваливающейся походкой взбесившегося комода направилась вглубь дома. В конце коридорчика обнаружилась узкая лестница, ведущая в подвал. Тетушка Менни, тяжело кряхтя, страдая от одышки, осторожно, боком, начала спуск вниз.
Наконец Линда и Тетушка Менни оказались в большом подвале, освещенном десятками расставленных на полу, стоящих на предметах мебели и висящих на стенах разнокалиберных восковых свечей. Их неровное, колеблющееся пламя не столько разгоняло, сколько оттесняло темноту, наполняя углы комнаты корчащимися и извивающимися тенями, пляшущими по потолку и стенам. С тонких палочек благовоний струились сизые дымки; прихотливо извивающиеся в воздухе, они временами расслаивались тонкими серыми вуалями, окутывающими уродливые, сделанные из черного и красного дерева фигурки, хаотично расставленные по помещению. В центре подвала толстые черные свечи образовывали звезду, вписанную в круг. В центре звезды на небольшой циновке сидел, мерно покачиваясь, унган[4]. Легкими ударами по маленькому барабану он наполнял зал тихим рокотом прерывистого ритма.