До того улыбчивый, охотно поддерживающий разговор участковый, как-то сразу подобрался, лицо его посерьезнело и сразу стало видно, что он далеко не молод. Хмуро взглянув из-под кустистых бровей, он настороженно спросил:
- У вас это... как... оперативный или личный интерес?
Феликс смутился, стал что-то многословно объяснять и, окончательно запутавшись, замолчал.
Чтобы как-то выйти из создавшегося неловкого положения, он изменил первоначальное решение навестить Гошку и его приятелей, предложив зайти в травмопункт и снять показания с потерпевшего.
Не высказав удивления изменению принятого ранее решения, неожиданно легко согласившись, Михаил Михайлович круто развернулся, и буквально через десять минут они подошли к травмопункту.
Молодая, рыжая, густо обсыпанная веснушкам фельдшерица с озабоченным видом провела их в единственную палату, где с усилием втягивая воздух и издавая булькающие хрипы, лежал потерпевший. Он то и дело закатывал глаза, пускал кровавые пузыри.
На вопрос, как он, фельдшерица, жалостливо всхлипнув, ответила, что парень находится в тяжелом состоянии.
- Хоть бы скорая побыстрей приехала. Врач нужен. По-моему, у него сломана грудина и часть ребер.
Участковый, с удивлением взглянув на Феликса, спросил:
- Неужели с одного удара можно так изувечить человека?
- Можно, - односложно ответил тот.
- Разрешите нам допросить его?.. Вколите ему обезволивающее - морфин, промедол, ну что у вас есть, чтобы он мог внятно говорить.
- Да нет у нас наркотиков, - со слезами в голосе ответила фельдшерица.
Только две последние ампулы норфина.
- Вот и вколите ему. Нам нужно, чтобы он рассказал, как все было, как выглядел нападавший, да и вообще... - неопределенно закончил он.
Феликсу было неприятно находиться рядом с этим страдающим человеком, от которого нестерпимо воняло мочей, давно не мытым телом; кислый запах грязной одежды был вообще труднопереносим. Потерпевший, несмотря на свое плачевное состояние, не вызывал у него не только сострадание, а, скорее, наоборот - он питал к нему отвращение. Невольно даже возникла мысль, что было бы лучше, если бы он не портил своим присутствием жизнь близким, которые наверняка страдали от него. Ведь куда-то же он приходил ночевать, кого-то постоянно третировал, унижал, оскорблял. Наверняка и бил. Нет, такие не должны жить!
Фельдшерица сделала потерпевшему обезболивающий укол.
Тот, очнувшись, мутным взглядом окинул комнату. Черные глаза, спрятанные под отекшими веками, с трудом скрывали настороженность, животный страх, напряженность, готовую вот-вот выплеснуться яростной истерией.
С трудом сфокусировав взгляд на стоящих возле постели мужчинах, он с явным облегчением произнес:
- Дядя Миша это ты?
- Я, Ванча, - ответил участковый.
Казалось, после этих простых слов распластанный на постели успокоился. Или он расслабился под действием наркотика?
Феликс показал потерпевшему фоторобот разыскиваемого им человека. Ваня, тяжело вздохнув, сначала утвердительно кивнул головой, а потом внятно произнес:
- Он, вот только глаза у него не живые какие-то. Когда я служил в Таджикистане, такие глаза были после боя у офицеров из контрразведки.
- Ты что, сталкивался с контрразведкой?
- Да, я пять месяцев служил при штабе роты, приписанной к подразделению «Сигма»[1]. Там часто приходилось участвовать... вместе с ними в боевых операциях. Они ведь звереют от вида крови... Сам видел. Это не те, каких в кино показывают. Для них убить, что два пальца об асфальт.
Видимо почувствовав, что сказал лишнее, он замолчал и отвернулся к стене.
Участковый платком вытер пот с лица и, глядя куда-то в сторону, сказал:
- Я Ивана знаю с действа, с его родителями мы вместе учились. Потом, после армии, я ушел работать в милицию, а они служили на железной дороге. Он машинистом, а она кассиром, билеты продавала. Ваня-то в детстве был добрым пацаном. Потом ушел в армию, а когда вернулся, его словно подменили. После контузии, где и как он ее получил - не рассказывал, но стал пить по-черному, а после смерти отца и работать перестал. Ему всего то двадцать восемь лет.
Феликс удивленно заметил:
- Я думал ему под сорок.
- Нет, это в последние три года он окончательно спился. Говорят, начал на мать руку подымать. Все деньги из нее тянет, а какие у нее деньги, пенсия и все!
Участковый с горестным вздохом поднялся, подошел к умывальнику в углу комнаты, намочил платок и, вернувшись к кровати, стал обтирать лицо по-прежнему лежащего без движения потерпевшего. От отеческого прикосновения или по какой-то другой причине веки у того дрогнули, и из-под них скатились две крупные слезинки. Он пошевелился, открыл глаза и еле слышно сказал: