Место осмотра находилось недалеко и через полчаса они уже активно включились в него.
Феликс сразу же обратил внимание на плевок, отчетливо видимый на большом листе лопуха и попросил эксперта изъять его. Слюна еще не успела засохнуть и резко выделялась на его зеленой поверхности. Также быстро сделали слепок с хорошо отпечатавшихся на глинистом грунте подошв солдатских ботинок. Неожиданным сюрпризом для Феликса оказался обнаруженный экспертом след ладони правой руки, окрашенный, вероятно, кровью. Если кровь принадлежит кому-либо из потерпевших, а сам след оставил убийца, то это уже, так сказать, железная улика. Тогда можно будет прочно привязать его к преступлениям в электричке и к событиям, произошедшим в поселке. Хотя Феликс не сомневался, что это дело рук одного человека, но одно дело - его личная убежденность, другое - материальный след, подтверждающий не только пребывание преступника в поселке, но и факт совершения преступления. Находясь почти месяц в одном месте, человек должен ведь у кого-то жить, кто-то хоть мельком должен был его заметить. Он не мог не оставить свой след, а значит он перестает быть фантомом, превращается в реального человека, которого можно найти.
Осмотр уже подходил к концу, когда подошедший эксперт, тронув Феликса за рукав, протянул ему два листа с зарисовками следов обуви. На обоих листах были изображены два одинаковых следа с характерными особенностями, которые позволяли сделать однозначный вывод: оба следа оставлены одним и тем же ботинком.
- Ну и что? - недоуменно спросил Феликс.
- А то, что один рисунок сделан здесь и сейчас, а второй при осмотре предыдущего места происшествия, где были убиты еще два мужика. Не многовато ли для одного человека? - пять трупов меньше чем за час.
Феликс и сам, еще до того, как эксперт показал зарисовки, уже был уверен, что оба преступления связаны между собой, но от сказанных слов у него по спине пробежал холодок.
«Маньяк какой-то. Встал рано утром, ни с того ни с сего вместо зарядки завалил пять мужиков».
Такого в практике Феликса не встречалось, да и вообще ни он, ни следователь, руководивший осмотром, о таких сериях не слышали. В поисках возможных свидетелей надо было проводить опрос хозяев близлежащих домов, но в это время к ним подошла небольшого роста опрятно одетая пожилая женщина. Явно смущаясь, не зная к кому обратиться, она, стараясь не мешать, встала в сторонке и, поминутно одергивая передник, переводила взгляд с одного сотрудника на другого. Наконец, заметив знакомое лицо участкового, она быстро подошла к нему и застенчиво, по девичьи опустив глаза, тихо спросила:
- Миш, ты не видел моего? Ушел рано утром с дружками и все нет и нет, не натворил бы чего. Они вчера крепко выпивали и бомжа какого-то привели. Противный, вонючий такой. Я-то рано ушла.
Оттого, что женщина, ничего не подозревая, обратилась именно к нему и теперь он, а не кто-нибудь посторонний, должен сообщить ей, что сына больше нет, лицо Михаила Михайловича сморщилось, посерело. Он беспомощно обвел глазами присутствующих, ища поддержки.
- Тома, ты это... сядь, я сейчас...
Он бережно взял женщину под руку, подвел к скамейке, усадил. Сам не присаживаясь, переминаясь с ноги на ногу, встал рядом, положив свои руки ей на плечи.
Почувствовав исходящую от этой пары напряженность, суетившиеся вокруг люди примолкли. Поймав беспомощный взгляд участкового, Феликс быстро подошел к нему и, участливо взяв пожилую женщину за руку, не вдаваясь в подробности, сообщил ей печальную весть о трагической гибели сына.
Михаил Михайлович с благодарностью посмотрел на Феликса. Женщина, словно окаменев, неподвижно замерла, потом поднесла край платка к глазам, промокнула их и, ни слова не говоря, сгорбившись от навалившегося на нее горя, держась рукой за забор, засеменила в сторону дома.
Стоящие вокруг люди сочувственно смотрели ей вслед.
Как только она скрылась за калиткой, все снова пришло в движение. Каждый знал, что и как делать. Изъятые вещественные доказательства заносились в протокол осмотра, упаковывались каждый в отдельный пакетик, который подписывался в том числе и присутствующими понятыми, на заклеенных пакетиках ставились печати. Кое-кто уже нетерпеливо посматривал на часы, мол, не пора ли сворачиваться? - когда из открывшейся с противным скрипом калитки появилась мать погибшего. Женщина успела переодеться в черное, с белым отложным воротником, платье. Со скорбным выражением лица, она подошла к участковому и громко, так, чтобы стоящие вокруг могли ее услышать, произнесла: «Миша, помянуть бы надо Ивана. Ты же знаешь, у меня никого нет. Я там накрыла в беседке». Развернувшись ко всем присутствующим, она несколько высокопарно, произнесла: «Уважаемые, прошу не отказать мне. Прошу помянуть сына моего непутевого».