- Не знаю, - потерянным голосом проговорила мать. Я теперь ничего не знаю. Раньше боялась, что запьет, как все пацаны или на иглу сядет, а теперь... - Не договорив, она безнадежно махнула рукой.
Неторопливо перебрасываясь репликами они подошли к крыльцу. На секунду в раздумье остановившись, Матрена взяла за руку участкового и понизив голос, почти прошептала:
- Михалыч, не обессудь, давай... поговорим в беседке.
Тот кивнул головой, и они направились вглубь сада. Войдя в беседку, оба оторопели: так она отличалась от других, похожих как близнецы сооружений, стоящих практически в каждом саду. Стены ее были расписаны загадочными рисунками, в которых угадывались, как показалось Феликсу, древние рунические письмена; с потолка свисали гроздья разноцветных трубочек длиной от двух-трех до двадцати и более сантиметров. При каждом дуновении ветерка они издавали мелодичные звуки. Подвешенные под потолком пестрые ленты шевелились и от соприкосновения друг с другом рождалась иллюзия постоянно несмолкаемого прибоя. Рокот набегающих волн сменялся шорохом шевелящейся гальки. Вдоль стен стояли низкие скамейки, покрытые плетенными ковриками, в центре лежала многоугольная циновка со сложным, геометрически правильным орнаментом. Где-нибудь на Востоке, в Средней Азии подобное убранство было бы уместно, но здесь, в Подмосковье?..
Матрена, едва касаясь ступенек, буквально впорхнула в беседку, оглянулась, лукаво поглядев на гостей. Феликс, нисколько не смущаясь, сел на скамейку, удобно скрестив ноги; ничего необычного в этой позе для него не было.
Тренируясь дома или в спортзале он привык так сидеть. Однако для Михаила Михайловича разместить свое плотное тело на низкой скамеечке было сложно. Он покряхтел, пытаясь сесть, потом встал, решительно направился к крыльцу, взял стоящий там стул и, вернувшись, демонстративно уселся на него верхом, опершись согнутыми в локтях руками на спинку. Весь его вид и поза словно говорили: вы как хотите, а я буду сидеть на чем хочу и как хочу.
Скрывая невольно тронувшую губы улыбку, Феликс отвернулся и встретился глазами с Матреной. Та, так же как и он, с улыбкой наблюдала за телодвижениями участкового. И эта общая реакция на происходящее как-то сблизила их, растопила первоначально возникшую настороженность. Михалыч, было насупившись, посмотрел на них и неожиданно все трое от души расхохотались.
- Так, где Гошка, чудила твой? - сквозь смех спросил он.
Подходя к дому, они заранее распределили роли. Основную часть беседы должен был взять на себя Михаил Михайлович, а Феликс по ходу ее, в зависимости от складывающейся ситуации, в легкой ненавязчивой манере направлял бы ее в нужное русло, уточняя детали, свидетелем которых, как предполагалось, был Гоша.
Матрена махнула рукой, улыбка моментально слетела с ее губ, лицо приобрело тревожное выражение.
- Не знаю, где он. Может, и дома, а может - ушел куда. Его теперь не видно и не слышно. Где бывает, с кем встречается, не знаю. Придет домой, если не в беседке или на заднем дворе со своим деревянным болваном занят, то уйдет в свою комнату и сидит тихо. Не видно и не слышно, чем занимается. Раньше-то гонял магнитофон. Запустит - так грохот стоит, хоть из дома беги. Теперь только рано утром и перед сном музыку такую чудную, тягучую еле слышно включит и все. Даже гитару забросил. Сначала я все боялась ее, эту музыку. Не наша она - чужая, а потом привыкла, понравилась. Бывало так за день намаешься, что и заснуть не можешь, все вертишься, ноги словно кто жует, затылок ноет, а когда привыкла к этой его музыке - ляжешь, словно на качелях туда-сюда, маму вспоминаю, а то и вижу. Придет, наклонится, будто поцеловать хочет, погладит по голове, я и засыпаю. Он у меня хороший! Добрый. Только какой-то странный стал, и не скажу что чужой, а только сильно изменился.
- Матрена, а когда он переменился? - вмешался в разговор Феликс.
- Да с месяц назад. Пришли они как-то под вечер, тихие, задумчивые. Сели в беседку - тогда она не такая была, стал как обычно бренчать на гитаре. Ленка, соседки нашей дочка, положила руку на голову ему и так ласково, как я это в детстве делала, чтобы успокоить его, волосы перебирает и на ухо что-то шепчет. Я все видела. Спряталась в кустах, чуть не плачу. Господи, думаю, дай бог сладится у них, может, поженятся. Колька, сосед наш, корешок моего с самого детства, почитай с пеленок, скандальный такой, со своей Галкой сидят, за руки держатся, не обжимаются, не целуются как обычно. Словно воробьи на ветке перед дождем замерли. Вот с того дня и пошло все не так, как было раньше. Вроде и пожаловаться ни на него, ни на друзей не могу, однако чую сердцем - что-то произошло, будто подменили их. Не знаю радоваться ли? Он и раньше по утрам руками махал, кричал: кея, кея! А тут и утром и днем, с работы придет - стакан молока с хлебом поест и за свое. Деревянного болвана сделал. С ним дерется и руками и ногами, иной раз в кровь разобьет их, полежит и бежит на работу. То уговорить его никак не могла, чтобы где-нибудь хоть какую копейку подработал. Тяжело мне одной его подымать. Он ни в какую. А с того дня в двух магазинах грузчиком работает. Хозяин, Малхаз, им доволен. Домой приходил, слова хорошие говорил, две сумки с продуктами принес. Сказал, что смотрящим его сделает, вот подрастет немного и сделает. Гошка в тот день пришел, глазами на сумки зыркнул, помолчал и сказал, чтобы я больше никогда ни от кого ничего не брала, к продуктам ни разу не прикоснулся. Я и так и сяк ему подкладывала, а он будто чует - не ест и все. Потом, как-то дня через два, подошел, обнял за плечи и говорит: «Мам, - давно он меня так не называл, все мать и мать, а тут мама, - нечистые они люди, и все, что от них исходит - грязное. Я на все заработаю, ты у меня лучше всех, ни в чем не будешь нуждаться». Так я расплакалась, а он молчит, по голове только меня гладит, как отец его в молодости. Тот молчун был, все в себе держал. Слова грубого не услышишь. А любил меня как!