Эмма Абрамовна действительно полвека проработала педиатром. При осмотре девочки она не переставая ругалась на тех, у кого могла подняться рука на беспомощное дитя. Ощупав ребенка с ног до головы, прикладывая ухо к груди, а затем к спине она произнесла: «Ничего не сломано, хрипов в легких нет, нужны компрессы и что-нибудь обезболивающее». Оглянувшись на растерянно стоящих в дверях мужчин, она смягчилась и, обращаясь к Аризо, бросила: «Посмотри, они как дети, ничего не понимают, ничего не слышат». И, уже обращаясь к Егору, добавила: «Да очнись же наконец и посмотри, что у тебя осталось от твоих бухариков, может найдешь быть какие-нибудь таблетки или ампулы... Давай двигайся! Придет Марик, он выпишет рецепты, тогда сбегаешь в аптеку, а пока давай, ищи...»
Марик был ее верным спутником на протяжении шестидесяти пяти лет. Двадцатилетний старший лейтенант медицинской службы, с которым она познакомилась на фронте, был первым и единственным мужчиной в ее жизни. Однажды, когда Советская армия уже вошла в Польшу, из любопытства бродя по местному кладбищу одного из освобожденных городков и разглядывая склепы в Колобжеге, он услышал глухие вопли, доносящиеся из-под земли, и по его словам, «чуть не тронулся». Голыми руками он откопал эту еврейку, заживо замурованную в склепе. Вытащив ее на свет божий, старший лейтенант был настолько поражен красотой этой девчонки, что никому - ни товарищам из «Смерша», ни командиру медсанбата - не сообщил о своей находке, только сказал ей: «Я твой муж и ты теперь моя». Впрочем, брачной ночи тогда у них не было. Вскоре ее все равно вычислили сотрудники «Смерша» и первым эшелоном отправили в Россию. В царившей при наступлении неразберихе по какой-то причине ее потеряли и, благополучно добравшись до Москвы, она отправилась по единственному имеющемуся у нее адресу - к родителям Марка. Те покряхтели, посопели и, обменяв бриллиантовое кольцо, единственную ценную вещь, оставшуюся от прошлых времен на паспорт и свидетельство о браке, оставили жить в доме на Садово-Спасской улице. Здесь она встретила день Победы, а в сорок шестом заявился на костылях и ее спаситель Марик, по документам законный муж. Вот тогда и была у них первая брачная ночь. Полторы недели, проведенные в склепе, не прошли даром, результатом стала невозможность иметь детей. Может быть, поэтому она и стала педиатром.
Егор кружил по квартире в поисках возможной заначки, часто навещавших его раньше собутыльников. В банке с остатками муки, на самом дне, он обнаружил две ампулы омнапона. Эмма Абрамовна сбегала к себе домой, принесла металлическую коробочку со стеклянным шприцем «Рекорд» и, прокипятив его, сделала болеутоляющий укол.
Девочка, уснув, затихла. Чтобы не тревожить ребенка, все удалились на кухню.
Кухня была большая, в прошлом на ней, не мешая друг другу, четыре хозяйки готовили нехитрую еду своим семьям. Правда, справедливости ради, следует отметить, что одновременно они готовили только в редкие предпраздничные дни. После того, как все разъехались, кухня претерпела изменения. Вместо четырех столов, стоявших вдоль стен, почти посередине, примыкая к стене, установили, утопив в кафель, чугунную ванну. В дни, когда ей не пользовались, на нее клали большую дубовую столешницу и она превращалась в обширный стол, за которым завтракали, обедали, ужинали и принимали гостей. Оригинальность кухни заключалась еще и в том, что две стены рядом с газовой колонкой сверху донизу были увешаны номерными знаками машин, дорожными знаками и табличками с названиями улиц. Кто, когда и зачем первый положил начало коллекции, Егор уже и не помнил, но на протяжении многих лет приходящие гости почему-то считали необходимым соблюдать эту нелепую традицию. У противоположной стены, вплотную к двери, выходящей на черный ход, стояла алебастровая урна с помойным ведром. В один из дней рождения Ирены, эту урну, полную леденцов, приволок школьный друг Владик, капитан сухогруза. Позже его убили местные «коммандос» в Сомали. Захватившие судно люди потребовали выкуп, но за него никто не заплатил, и Вадика распяли прямо на воротах порта, куда должен был прибыть корабль.