Кстати, ушел уже давно. Женщина раскрыла глаза и резкий свет ударил прямо в них. В голове словно разорвалась маленькая бомба. В глазах зарябило. Потом затрясло все тело. А откуда-то издалека доносился испуганный голос старшего сына:
— Мама! Мамааааа! Мамочка, очнись. Да очнись же, — в голосе мальчика послышались слезы.
Она медленно открыла глаза. Темноту вокруг рассеивал лунный свет. Кто-то тряс ее за плечо. Сквозь гул в голове прорвался мальчишеский голос:
— Мамаааа! Пожалуйста, давай пойдем уже. Мы замерзли. И кушать хочется.
Постепенно в ее сознании начали проявляться картины прошедшего дня. Одна за другой. Вот она готовит суп. Вот бежит в садик. Вот она уже в школе наматывает шарф на шею старшему сыну. Вот они бегут по мосту. Каждая картинка высвечивается вспышкой боли. Также медленно до нее доходит, что сейчас ночь и они одни посреди леса. Она лежит на боку, рядом копошится малыш. Матвей стоит на коленях, тряся мать. Приподнялась на локоть, другой рукой упираясь ладонью в снег. Поверхностно вдохнула и с помощью сына села.
— Как долго? — единственное, что смогла произнести. Но сын понял
— Минут пять, не больше.
— Хорошо.
Огляделась. И только сейчас заметила — рюкзака мужа нет. Так и не вспомнила, когда же она его бросила. Хорошо, что за спинами мальчишек были рюкзачки. В Кирюшином поместились только пара его любимых мягких игрушек да несколько маленьких машинок. А вот к Матвею Марина положила пакет с бутербродами и термос. Это она помнила точно.
Подняла руку в сторону Матвея и тут же ее уронила:
— Еда у тебя.
Мальчик скинул с плеч рюкзак, порывшись немного, выудил оттуда пакет с хлебом и колбасой и термос. Чай еще был теплым. Перекусили. И было уже не важно, что мороз ледяной струйкой проникал в горло вместе с едой. «Надо идти», — обреченно подумала женщина и начала подниматься.
Вставала долго, несколько раз упав. И на этот раз старший пришел на помощь. Подставлял свое худенькое плечо ей, чтобы она могла опереться. И когда, наконец, встала, перед ней возникла новая проблема. Сил не было. Малыш же сам не дойдет. Куда собственно идти, она тоже представляла слабо. Но была уверена, что тропинка была той самой, золотой, и не просто так привиделась ей. А значит, надо идти. До конца. Назад дороги в любом случае не было.
Наклонилась к сидящему Кирюше, и вцепившись в курточку ребенка, потянула вверх. Казалось, что поднимает неподъемную уменьшенную гору. Пыхтя разогнулась в спине, встряхнула ребенка, чтобы удобнее сел на руках и сделала шаг.
Всем своим существом Марина сосредоточилась на этом шаге. Потом на следующем. И последующем. Проговаривая самой себе: «Давай же. Только один шаг. И еще один. И еще». Чувствовала себя маленькой девочкой, которая хнычет от усталости. Хотелось самой залезть к кому-нибудь на ручки. И даже не замечала, как тихонько поскуливает, а фоном прорывается в мозге «Мама! Мамочка! Мамуля! Где же ты? Забери меня отсюда? Мне так плохо».
В какой-то момент из ее рук потянули ребенка. Сквозь пелену она увидела сжатые губы Матвея, его вдруг повзрослевший взгляд:
— Дай понесу немного.
И теперь она тащила лишь тяжесть собственного тела.
Некоторое время спустя они вдруг вышли на поляну, со всех сторон окруженную вековыми соснами. Тропинка упиралась в покосившийся забор в нескольких метрах от них. За ним виднелся низенький домик, крыша которого была одета в белую пушистую шапку, искрящуюся под серебром полной луны. В окошках горел теплый свет, ложившийся желтыми пятнами на снег. Из трубы шел дымок.
Дошли.
Теперь дети в безопасности. Доберутся. И женщина повалилась в снег. Встревоженный крик Матвея. Плач Кирюши. Склонившийся к ней мальчишка лишь по губам прочитал: «Идите». А потом глаза матери закрылись. Вскинув брата на руки, пошел к одиноко стоящему жилищу. Проваливаясь в снег и то и дело роняя Матвея, он упрямо шел к цели.
Она же с трудом разлепив глаза, провожала их взглядом. И в то же время перед мысленным взором проносился уходящий год. С горечью подумала, что даже и вспомнить нечего напоследок. Вертелась как белка в колесе. Да чувствовала себя ребенком, которого заставили резко повзрослеть. Конечно же были и хорошие, добрые моменты, когда она с детьми веселилась и хохотала. Тогда старший снова становился ее маленьким сыночком, в его глазах загорался потухший еще при рождении Кирюши блеск. И на короткое время уходил этот неизвестный ей агрессивный, вечно огрызающийся парень, который любил показать свой норов в самый неподходящий момент.
Провал. Потом вспышка сознания. Вот только что она наблюдала, как ее дети удаляются в сторону домика. И вот уже женщина видит в паре метров от себя приближающийся мужской силуэт. Чувствует как ее тело с толчком поднимается вверх. Тепло чужого тела. Стук сердца. Не ее. Другого.