Его взгляд скользнул к запотевшему окну кафе, за которым мелькала знакомая фигура в белом фартуке. Фигура, которая только что выдержала его атаку с ледяным, непостижимым достоинством.
Презрительная, кривая ухмылка сама собой исказила его губы. Это был оскал хищника, который и сам не понимает, почему загнал в угол диковинную птицу, но уже чувствует необходимость оправдать свой поступок перед стаей.
— Представляешь, — его голос прозвучал нарочито громко, цинично-весело, будто он делился самой забавной новостью в мире. Он кивнул в сторону витрины. — Вон, гляди. Призрак прошлого.
Алина лениво повернула голову, ее взгляд скользнул по интерьеру кафе с таким выражением, будто она разглядывала витрину зоопарка с особенно скучными экземплярами.
— Ну и? Кто эта серая мышь? — она фыркнула, не видя ничего интересного.
— Не узнала? — Артём сделал удивленное лицо, наслаждаясь моментом. Он приблизился к ней, наклонился к самому уху, и его шепот стал ядовитым, интимным, полным фальшивого снисхождения. — Так это ж Иванова. Лиза Иванова. Наша школьная зубрилка, королева ботанов. Помнишь, ту, что у доски всегда тряслась, а мы над ней смеялись?
Он видел, как изменилось выражение ее лица. Равнодушие сменилось легким интересом, а затем быстрым, как вспышка магния, осознанием. Он продолжал, вкладывая в каждое слово яд, стараясь унизить не столько Лизу, сколько самого себя за тот странный, томительный интерес, который он к ней испытывал.
— Думал, хоть что-то из себя начнет представлять после школы. Устроится в какую-нибудь контору, зароется в бумажки. Ан нет! — он снова фальшиво рассмеялся. — Кофе разливает. В этой дыре. Вот, значит, как ее великие мозги в жизни пригодились. Прямо анекдот!
Он выпрямился, довольный собой, ожидая ответной насмешки, поддержки, такого же ядовитого комментария. Он запускал механизм, отлаженный еще в школе: указать на жертву, опозорить ее, и стая с радостным лаем подхватит и растерзает. Это был простой, понятный язык силы.
Но реакция Алины была неожиданной. Сначала на ее лице застыла лишь легкая усмешка — рефлекторный ответ на его тон. Потом брови чуть дрогнули. Взгляд, скользнувший еще раз по фигуре за стойкой, стал пристальным, цепким, анализирующим. Она видела не «серую мышку». Она видела девушку. Девушку, из-за которой Артём Вершинин, никогда не замечавший ничего вокруг, кроме собственного отражения, зашел в заведение для плебеев и вышел оттуда взвинченный, злой, с горящими щеками и сжатыми кулаками.
И в ее глазах, этих темных, подведенных смоки-айз, вспыхнула дикая, животная, мгновенная ревность. Та самая, что вмиг превращает ухоженную кошечку в шипящую фурию.
Ее зрачки сузились. Идеальные губы, всего секунду назад складывавшиеся в сладкую улыбку, исказила тонкая, белая черточка злобы. Она смотрела на Лизу уже не как на забавное ничтожество, а как на насекомое. На мерзкое, отвратительное, но почему-то привлекшее внимание ее самца насекомое, которое нужно немедленно раздавить каблуком своей лаковой туфли. Потому что оно посмело оказаться в ее поле зрения. Потому что его заметил ее Артём.
— Иванова? — ее голос стал тоньше, острее. В нем не было и тени прежней томной сладости. — Та самая, что за тобой по школе как тень бегала? Слюни пускала?
Он поймал этот тон, этот внезапный ядовитый интерес, и внутренне ликовал. Попал в цель. Не в ту, в которую целился изначально, но все же. Теперь его маленькая игра обретала нового, куда более азартного участника.
— Ну, я бы не сказал, что бегала, — он сделал снисходительное лицо, играя с ней, как кошка с мышкой. — Слишком робкая была. Да и не в моем вкусе, как ты понимаешь. Слишком… серая. И пахнет дешевым кофе.
Алина не слушала его уже. Ее взгляд прилип к окну, выискивая каждую деталь: простую прическу, отсутствие макияжа, дешевый фартук. Она искала изъяны, недостатки, подтверждения ее собственного превосходства, но почему-то с каждым мгновением ее ненависть лишь росла, потому что за всей этой серостью и простотой угадывалось нечто иное. Какое-то дурацкое, необъяснимое достоинство.
— Ну и ну, — прошипела она наконец, отрывая взгляд. Ее лицо стало маской холодной ярости. — Кофе разливает. Какой позор. Надо же, до чего люди могут скатиться.
Она повернулась к нему, и ее выражение снова стало сладким, но теперь это была сладость испорченного меда, от которого тошнит. — Поехали, Артём? Тут противно пахнет. Бедностью и… занудством.