Она говорила это с ледяной, отстранённой уверенностью, словно это была не её жизнь, а учебник по социальной динамике. Слова были правильными, логичными. Но за ними скрывалась горькая правда её существования. Правда о том, что любое сопротивление только разжигает травлю. Любая эмоция — это пища для хищников. Оставалось только одно — замереть, притвориться мёртвой, и может быть тогда они потеряют интерес.
Катя смотрела на неё с ужасом и жалостью. Она видела не силу в этих словах, а слом. Страшное, добровольное принятие роли жертвы.
— Лиз… — она прошептала. — Так нельзя… Они же…
— Ничего, — перебила её Лиза, и в этой улыбке не было ни капли тепла. — Ничего. Все пройдет. Самим станет скучно.
Она отпустила руку Кати, повернулась и медленно пошла по коридору к выходу. Её фигура в простой одежде казалась такой маленькой и беззащитной на фоне яркой, кипучей жизни университета.
Катя осталась стоять одна, с сжатыми кулаками, с яростью, кипящей в груди, и с щемящим чувством беспомощности. Она смотрела вслед своей подруге, которая предпочла не бороться, а просто переждать бурю, спрятавшись в самой глубине себя.
И она понимала, что Лиза ошибалась. Им не станет скучно. Потому что за ними стоял он. А ему скучно не было никогда. Для него игра только начиналась.
Глава 10
Последний звонок, возвестивший об окончании пар, прозвучал для Лизы как сигнал к спасительной тишине. Аудитория опустела за считанные секунды — стулья с грохотом задвигались, голоса, смех, топот ног понеслись к выходу, к свободе, к вечерним планам. Словно стая птиц, всполошившись, разом снялась с насиженного места и улетела, оставив после себя лишь легкое смятение из брошенных бумажек и густой запах скопившегося за день человеческого тепла.
Лиза не торопилась. Для нее этот час после занятий был особым, почти священным временем. Временем, когда университет принадлежал ей одной. Она осталась сидеть за своей партой у окна, дорисовывая в конспекте аккуратную, идеально выверенную схему. Луч заходящего солнца, пробиваясь сквозь высокое окно, ложился на страницу теплым золотым квадратом. В этой тишине, нарушаемой лишь отдаленными шагами уборщицы и гулом вентиляции, можно было дышать полной грудью. Можно было притвориться, что весь этот огромный, пугающий мир остался за дверью, а здесь, среди запаха мела и старой древесины, она в безопасности.
Она с наслаждением выводила последнюю стрелочку, чувствуя под пальцами шероховатость бумаги и тонкий, почти невесомый след от ручки. Порядок в конспектах был отражением порядка в ее душе, хрупкого и такого труднодостижимого. Каждая ровная линия, каждая аккуратная пометка были маленькой победой над хаосом жизни.
Она уже собирала вещи, уже мысленно представляла, как зайдет в кафе, возьмет чашку капучино и пойдет в общагу, к Кате, к своим четырем стенам, когда ощущение сменилось.
Воздух в аудитории изменился. Он не просто замер — он сгустился, стал тяжелым, плотным, электрическим. Тишина из уютной превратилась в зловещую, настороженную.
Лиза медленно подняла голову.
В дверном проеме, заполняя его собой, стоял он.
Артём Вершинин. Как будто материализовался из самого мрака ее кошмаров. Он прислонился плечом к косяку, его руки были засунуты в карманы дорогих брюк, а силуэт на фоне слабо освещенного коридора казался огромным и угрожающим. Он молча смотрел на нее. Как хищник, наблюдающий за загнанной в угол дичью, уже зная, что пути к отступлению отрезаны.
Сердце Лизы провалилось куда-то в пятки, а потом рванулось обратно и забилось в горле бешеным, неровным барабанным боем. Кровь отхлынула от лица, оставив кожу ледяной. Инстинкт кричал об опасности, о ловушке. Она непроизвольно отодвинулась к стене, вжимаясь в спинку стула.
Он оттолкнулся от косяка и вошел. Его шаги по старому деревянному полу были бесшумными, плавными, как у большого кота. Он не спешил, наслаждался моментом. Дверь осталась открытой, но он встал к ней спиной, совершенно очевидно блокируя единственный выход. Его тело, его уверенность, его сама аура были непреодолимой физической преградой.
— Иванова, — произнес он наконец. Его голос был тихим, почти ласковым, бархатным, и от этого становилось еще страшнее. — Какая старательность. Все уже разбежались по своим норкам, а ты тут… перфекционизмом страдаешь. Допиливаешь шедевр?
Он медленно, неотвратимо приближался к ее парте, его взгляд скользнул по раскрытому конспекту, по ее замершим, вцепившимся в руку пальцам.