— Все еще вкалываешь, как ломовая лошадь? — спросил он, и в его ровном, спокойном тоне зазвучала ядовитая, притворная жалость. — Деньги с очередной стипендию копишь? Или просто больше в жизни тебе заняться нечем? Ни тусовок, ни поклонников… одни книжки.
Лиза сидела, не двигаясь, сжав кулаки под столом. Ногти с силой впивались в ладони, и эта острая, реальная боль помогала ей держаться, не давала потерять сознание от накатывающей волны паники и давнего, знакомого до тошноты ужаса. Она смотрела не на него, а куда-то в пространство перед собой, на покрытую царапинами поверхность стола, стараясь дышать глубже, ровнее, хотя воздух, казалось, стал густым и непригодным для дыхания.
— Думаешь, эти твои пятерки спасут тебя от твоей жалкой жизни? — он уже стоял прямо перед ее партой, нависая над ней, заслоняя собой скудный вечерний свет от окна. Его тень накрыла ее с головой, поглотила. — Что они тебе дадут, а? Право мыть полы в более дорогом офисе? Или возможность торговать кофе не в забегаловке, а в премиальном баре? Мечтаешь?
Он облокотился руками о ее парту, наклонился так близко, что она почувствовала легкий, холодный запах его дорогого парфюма — древесный, шипровый, чуждый и подавляющий. Он говорил тихо, интимно, почти по-дружески, словно делился какой-то страшной, запретной тайной, и каждое его слово было отточенным до бритвенной остроты лезвием, входящим точно в цель, в самое больное место.
— А помнишь, как ты плакала у доски? — его голос стал еще тише, еще более пронзительным и ядовитым. — На том уроке литературы, в девятом классе. Мы проходили что-то скучное… «Грозу», кажется. Я до сих пор помню твое мокрое, перекошенное, некрасивое лицо. Это было так… забавно. Ты тогда так жалобно смотрела на Веру Степановну, умоляя взглядом о помощи. А она сделала вид, что не заметила, и отвернулась к окну. Помнишь?
Воспоминание, яркое, обжигающее и болезненное, ударило по Лизе с новой, свежей силой. Она помнила. Помнила каждый унизительный миг. Свой дрожащий, срывающийся голос. Его громкий, нарочитый хохот с задней парты, который тут же подхватил весь класс. Капли слез, падающие на открытый учебник и расплывающиеся чернила. Полное, всепоглощающее бессилие и стыд.
— Молчишь? — он усмехнулся, и в этом коротком, сухом звуке не было ни капли веселья. Была лишь ледяная, отточенная жестокость. — Как и тогда. Ты ведь всегда молчишь. Тебе, нечего сказать. Никогда не было. Ни ума, ни смелости, ни даже смазливости, чтобы хоть как-то компенсировать убогость.
Он выпрямился, сделал медленный, небрежный круг по передней части аудитории, прошелся мимо кафедры, снова приблизился, но теперь с другой стороны, отрезая ее от окна.
— И на что ты надеешься, а? — его голос вновь стал издевательски-сочувствующим, сладковатым. — Этот твой титанический, самоотверженный труд, эти ночи над учебниками, этот добровольный аскетизм… Этот твой красный диплом — он тебе квартиру купит? Машину? Или… — он сделал театральную, выверенную паузу, наслаждаясь ее напряжением, — …ты думаешь, какой-нибудь принц на белом мерседесе обратит внимание на тебя, Золушку из вонючей общаги? Увидит в тебе, под слоем вечной усталости и запаха дешевого кофе, скрытый потенциал? Нереализованную красоту? Смешно.
Последнее слово он произнес с особой, подчеркнутой, уничижительной нежностью. Оно повисло в воздухе, ядовитое, тяжелое, вязкое, как сироп.
Лиза не выдержала. Ее дыхание, которое она с таким трудом пыталась контролировать, окончательно сбилось, стало прерывистым. В горле встал предательский, душащий ком. По щекам, против ее воли, покатились тяжелые, горячие слезы — тихие, беззвучные, от чего было еще унизительнее. Она резко встала, отодвинув стул с оглушительным, режущим уши скрежетом.
— Отстань от меня, — выдохнула она, и ее голос, тихий, сорванный, слабый, прозвучал как жалкий, никчемный шепот. — Просто отстань. Оставь меня в покое.
Она сделала резкий, порывистый шаг к выходу, пытаясь обойти его, проскочить, но он легко, почти небрежно, двинулся ей наперерез, снова преградив путь. Его физическое превосходство, его уверенность были подавляющими.
— Куда ты так спешишь? — спросил он мягко, играючи. — Мы же только начали старые добрые времена вспоминать. Так славно поностальгировали.
Она попыталась рвануться в другую сторону, к окнам, но он снова оказался перед ней, блокируя движение. Это была извращенная игра. Кошачья забава с уже пойманной мышкой. И он явно получал от процесса огромное, нескрываемое удовольствие.