Кто он? Что он ей такого сказал? Что может говорить этот невзрачный парень в дешёвой одежде, что заставляет её так реагировать? Чем он может быть интересен? Деньгами? Статусом? Связями? Нет. У него ничего этого нет. Это видно за версту. Он — никто.
Значит, что? Они просто… разговаривают? И ей это нравится? Она может вот так просто — разговаривать и улыбаться? Без его разрешения?
В голове что-то щёлкнуло. Включился какой-то древний, животный инстинкт. Чувство, которое было глубже и примитивнее злости.
Это было чувство нарушения порядка. Его порядка. Порядка, в котором он был центром. В котором её роль была чётко определена — быть его антиподом, его жертвой, его напоминанием о том, что он всё ещё может кого-то контролировать.
Она была его. Не в смысле желания или собственности. Она была его проблемой. Его занозой. Его личным проектом. И теперь какой-то посторонний, случайный человек влезал в это. В его историю. Нарушал правила его игры.
Парень, похоже, прощался. Сказал что-то ещё, и затем — Артём увидел это совершенно отчётливо — он легко, почти небрежно, коснулся её локтя. Мимолётное, дружеское прикосновение.
Она не отпрянула, не отшатнулась, как от огня. Она кивнула в ответ, и её улыбка стала чуть шире, теплее.
Парень развернулся и ушёл, растворившись в толпе. А она осталась стоять на месте. Смотрела ему вслед и на её лице всё ещё было это выражение — мягкое, задумчивое, человеческое. То самое, которого Артём у неё никогда не видел. Которое, он был уверен, у неё просто не могло быть.
И тогда это случилось.
Тихая, холодная ярость, с которой он всегда жил и которой умел управлять, вдруг вырвалась на свободу. Это была не рассчитанная злоба, не холодное желание причинить боль, а слепое, бессмысленное, животное бешенство.
Его пальцы с такой силой сжали корпус телефона, что хрупкий аппарат жалобно затрещал. Боль от впивающихся в ладонь острых граней была единственным якорем в нарастающем вихре.
С кем? — пронеслось в голове, уже без вопроса, с одной лишь яростью. Кто этот никто? Как он смеет? Как она смеет? Смотреть так? Улыбаться? Ему? Какому-то… нищему? Как она может улыбаться ему, а мне…
Мысль оборвалась. Это было оскорблением. Глубоким, личным оскорблением. Её улыбка, её расслабленная поза, этот дурацкий взгляд вслед — всё это было плевком в его лицо. Она не имела права быть счастливой. Не имела права получать что-то хорошее от кого-то другого. Особенно от такого.
Его телефон завибрировал в сжатой руке — на экране всплыло имя отца. Вероятно, декан уже доложил о встрече. Артём сбросил вызов. Ему было плевать.
Он стоял, тяжело дыша, уставившись в стекло, но не видя больше ничего. Весь мир сузился до одного образа: её улыбки, обращённой не к нему.
Мягкое, тёплое выражение на её лице жгло его сильнее любой насмешки. Оно доказывало, что всё, что он делал, всё его влияние, его сила, его деньги — не имели над ней той власти, на которую он рассчитывал. Что она может быть счастлива вопреки ему. Она была живым укором его собственному бессилию, его тотальной, всепоглощающей несвободе.
Он медленно разжал онемевшие пальцы. На идеально ухоженной ладони краснели глубокие следы от ногтей. Он провёл рукой по лицу, смывая с него маску ярости, и его черты снова стали гладкими, холодными, нечитаемыми. Но внутри всё кипело и бурлило.
Он посмотрел вниз в последний раз. Лиза уже ушла.
Но что-то изменилось. Игра перестала быть просто игрой для удовольствия. Он должен доказать ей, этому нищему, самому себе, всему миру, что он всё ещё может всё контролировать. Что он — хозяин положения. Как того и ожидал его отец.
Он развернулся и пошёл прочь от окна. Первым делом — выяснить, кто этот парень. А потом… потом он напомнит им обоим. Напомнит, что у всего есть своя цена. И что за нарушение правил приходится платить.
Глава 14
Глава 14: Ночные признания
Комната в общежитии погрузилась в ночную тишину, нарушаемую лишь мерным гулом холодильника да отдаленным гулом машин за окном. На столе, заваленном конспектами и учебниками, горела настольная лампа, отбрасывая теплый кружок света на лицо Лизы. Перед ней лежал раскрытый том по высшей математике, но глаза скользили по формулам, не цепляясь за смысл. Пальцы её не выводили аккуратные строчки, а перебирали тонкую серебряную цепочку на шее, нащупывая знакомый контур маленького крестика.