Дверь хлопнула. Шум стих.
В комнате снова стало тихо. Только скрип пера по бумаге и далёкие голоса в коридоре. Лиза опустила голову над конспектом и снова почувствовала, как цепочка с крестиком холодит кожу на шее.
Она выбрала тишину и была в этом уверена.
Глава 2
Аудитория дышала холодом: высокие потолки, длинные ряды парт, белая доска с едва стёртыми формулами. Сквозь высокие окна падал свет.
Лиза сидела на первом ряду. Перед ней — раскрытая тетрадь, строчки аккуратные, будто напечатанные. На полях — чёткие заметки. Ручка скользила по бумаге быстро, но без лишних движений. Она почти не моргала: взгляд был прикован к доске и к фигуре преподавателя.
Профессор Мельников, седой, с жёстким голосом и привычкой постукивать пальцами по кафедре, объяснял новую тему. Он не любил повторяться, не любил, когда студенты отвлекались. В аудитории царила тишина, лишь редкий скрип ручек и его сухие формулировки разрезали воздух.
И вдруг он остановился, поднял голову и посмотрел на зал поверх очков.
— Хорошо, допустим мы имеем ряд, который стремится к бесконечности. Какова его сходимость при таком условии?
В аудитории повисла тяжёлая пауза. Кто-то кашлянул, кто-то уставился в тетрадь, делая вид, что не услышал. Профессор скользил взглядом по рядам, и тишина только сгущалась.
Лиза почувствовала, как эта пауза давит на неё. Пульс ускорился, но она знала ответ. Она знала его слишком хорошо, чтобы молчать.
— При условии положительной монотонности ряд расходится, — тихо, но отчётливо произнесла она, не поднимая головы.
Звук её голоса показался ей слишком громким, хотя прозвучал едва выше шёпота. Несколько студентов обернулись.
Профессор приподнял брови.
— Спасибо, Лиза. Как всегда, блестяще, — сухо, но с заметным одобрением сказал он.
***
Перемена началась шумом: стулья скрипнули, аудитория загудела голосами. Лиза вышла первой, почти бегом, и остановилась у окна в коридоре.
Она достала из сумки маленький термос и налила себе кофе в крышку-кружку. Горячий пар ударил в лицо, обжёг ресницы. Она сделала осторожный глоток, глядя в окно на серый двор университета. Люди спешили, смеялись, кто-то обнимался на ступеньках. Мир жил своим чересчур ярким движением, а она стояла как будто в стеклянном аквариуме.
Кофе был крепкий, горький. Именно такой, как ей нравилось.
Гул голосов всё ближе. Группа студентов проходила мимо, смеясь, переговариваясь. Она не хотела слушать, но слова долетели сами.
— …да, слышал, Артём Вершинин вернулся из Лондона…
— Да ладно!
— Серьёзно. Говорят, теперь вообще звезда.
Лиза не пошевелилась. Только пальцы на кружке резко побелели, будто она держала не лёгкий пластик, а тяжёлый камень.
Взгляд застыл, стеклянный, расфокусированный. Звук голосов отодвинулся, растворился в пустоте. Мир сузился до одного имени.
Артём.
Она не позволила себе вдохнуть глубже, не позволила себе дрогнуть. Только сделала вид, что смотрит в окно, хотя глаза ничего не видели.
А потом резко отвернулась, захлопнула крышку термоса и быстрым шагом ушла прочь.
Она не могла слушать. Не могла даже позволить себе подумать об этом.
Лиза закрыла за собой дверь пустой аудитории и прислонилась к холодной стене. В коридоре всё ещё шумели голоса, но здесь было тише.
Артём Вершинин.
Имя прозвучало в голове так, будто его кто-то произнёс прямо рядом с ухом. Она зажмурилась. Но в темноте за веками это слово горело ещё ярче.
Зачем они его вспомнили? Почему именно сегодня?
Она пыталась дышать ровно, но горло сжимало. В груди копилась злость — не на тех студентов, не на слухи, а на себя. На то, что одно имя способно выбить её из равновесия, разрушить тщательно выстроенный порядок.
Она училась быть сильной. Каждый день. Вставать раньше всех, работать, конспектировать, держать лицо. Собирать себя по кусочкам. Но стоило произнести это имя — и всё рушилось.
Пальцы снова нашли цепочку, крестик на шее. Лиза сжала его так сильно, что металл впился в кожу. Ей нужно было что-то твёрдое, настоящее, чтобы удержаться.
— Это в прошлом, — шепнула она себе. — Этого больше нет.
Но слова звучали слабо, почти смешно. Потому что имя всё равно отзывалось внутри. Оно было как шрам: не болит каждый день, но стоит провести пальцами — и боль возвращается.
Лиза выпрямилась. Глубоко вдохнула. Поставила маску обратно — ровное лицо, собранный взгляд. Никто не должен заметить. Никто не должен догадаться.
Она пошла дальше по коридору, будто ничего не случилось.
Но внутри знала: от этого имени так просто не уйти.