Она подняла на него взгляд — прямо, коротко. В этом «прямо» не было ни просьбы, ни страха. Просто твёрдое «переживу». Внутри у него сбился ритм, как у метронома, по которому кто‑то щёлкнул пальцем.
— Скажи «пожалуйста», — он поднял тетрадь на сантиметр. Голос опустился на полтона ниже — не ради эффекта, а потому что воздух между ними внезапно стал гуще. — И уберу.
Пауза натянулась. Шум вокруг как будто отступил к дверям.
— Пожалуйста, — произнесла Лиза ровно, без дрожи — как ставит точку в задаче.
Он убрал ногу, вернул тетрадь. Бумага отозвалась сухим шорохом. Ему хотелось сказать ещё что‑то — острее, ниже, — лишь бы треснуло. Вместо этого он выпрямился, скинул взгляд до обычной ледяной ленцы.
— Вставай, — бросил он. — Не унижайся. Хотя… тебе, похоже, норм.
Смех снова плеснул по рядам. Лиза поднялась, прижала папку к груди, пальцы на секунду коснулись крестика — проверила, на месте ли, — и пошла мимо. Не ускоряясь и не опуская взгляд.
Артём смотрел ей вслед, дольше, чем следовало. Раздражение вернулось — уже на самого себя, за эту лишнюю секунду. Он сжал край металлической дверцы так, что костяшки побелели, и отпустил.
— Пошли, — сказал он своим, не оглядываясь. — Здесь скучно.
Но скука не уходила. В голове шевелилось чужое спокойствие, и от этого хотелось нажать сильнее. Только чтобы наконец услышать звук.
Возвращение в настоящее
— Лиз? — Катя всё ещё держала в руках блестящее платье, улыбка на лице дрогнула. Она не понимала, что сейчас произошло.
Лиза отшатнулась от ткани, будто та могла обжечь. Её плечи были напряжены, пальцы вцепились в край стола так, что костяшки побелели. На лице — никаких эмоций.
— Я не прячусь, — произнесла она медленно, отчеканивая каждое слово. Голос звучал глухо, но в нём не осталось мягкости. — Мне просто неинтересно.
Катя моргнула.
— Но… Лиз, я же просто хотела—
— Я сказала, — резко перебила та, не повышая голоса, но так, что в комнате стало тише.
Катя опустила платье. Недоумение мелькнуло в её глазах, но спорить она не решилась.
Лиза уже встала. Движения её были быстрыми, почти резкими.
— Я у себя, — сухо бросила она и пошла к двери.
В коридоре она остановилась на секунду, уперлась спиной в холодную стену. Внутри всё дрожало, но лицо оставалось каменным. Серебряный крестик в её пальцах был ледяным, и Лиза сжала его так, будто пыталась раздавить.
Я не прячусь.
Она повторила это про себя, как заклинание.
Я не прячусь.
Но воспоминание о коленях на кафеле и смехе за спиной резало сильнее любых слов.
Ей хотелось закричать. Но вместо этого она выпрямилась и пошла дальше — шаг за шагом, словно на стройном параде. Снаружи — собранность. Внутри — выжженная пустыня.
Она закрыла глаза, стараясь проглотить тяжесть, которая поднялась вместе с воспоминанием. Но оно уже отпечаталось на дне её мыслей.
Призрак прошлого дышал за плечом. И от него невозможно было спрятаться ни в свитере, ни в книгах, ни даже в себе.
Глава 4
Вода, горячая почти до боли, била по напряженным мышцам спины, смывая с кожи невидимую грязь прошедшего дня, но бессильная снять внутреннее напряжение, впившееся в него, как стальные клещи. Артём стоял неподвижно, опустив голову, подставив затылок упругим струям, и слушал оглушительный гул в замкнутом пространстве душевой, сделанной из черного матового стекла и полированного мрамора. Здесь, в этом белом шуме, можно было на минуту забыться. Забыть о том, что ждало за стеклянной дверью.
Он выключил воду, и внезапно наступившая тишина оглушила его сильнее, чем шум воды. Одна капля, потом вторая упали с его подбородка на пол с идеальной акустикой, и каждый звук отдавался в ушах пушечным выстрелом. Он провел рукой по лицу, сгоняя воду, и вышел, наступив босыми ногами на подогреваемый пол. Полотенце из египетского хлопка, густое и тяжелое, впитывало влагу с кожи, но не могло поглотить тяжесть, давившую на плечи.
Он не стал одеваться. Набросил на себя короткий шелковый халат темного, почти черного цвета, не завязывая его, и босыми ногами прошел по бесшумным, идеально гладким полам своего пентхауса.
Его царство. Его клетка.
Пространство было выдержано в стиле тотального минимализма, где каждая деталь, каждый предмет мебели стоили целое состояние, но при этом тщательно скрывали свою ценность за видимой простотой и аскетизмом. Ничего лишнего. Ничего, что могло бы рассказать о человеке, живущем здесь. Только холодная, безупречная красота, купленная за деньги. Стекло, сталь, полированное дерево ценных пород, кожа. Ни одной личной фотографии, ни одной безделушки, ни одной книги, поставленной не для вида. Все было стерильно, как в журнале по дизайну интерьеров, и так же бездушно.