Артём стоял у панорамного окна, вглядываясь в ночной город, раскинувшийся у его ног. Огни небоскребов, светящиеся нити магистралей, тусклое сияние рекламных билбордов — все это казалось ему гигантской, сложной схемой, печатной платой, в которой он был всего лишь крошечным, пусть и дорогим, чипом. Важным, но заменяемым.
В руке он сжимал тяжелый хрустальный стакан. Ледяные кубики тихо звенели, касаясь стенок, отдаваясь едва слышным хрустальным перезвоном.
Его взгляд скользил по огням, но не видел их. Он был обращен внутрь, в тот самый холодный, пустой чердак собственной души, который он так тщательно скрывал от всех. Он поднес стакан к губам, сделал глоток. Алкоголь обжег горло, но не согрел внутренний холод.
И в этот момент тишину разорвал резкий, вибрирующий звук. Артём вздрогнул, словно его ударили током. Его плечи непроизвольно сжались, спина выпрямилась. Он медленно, почти нехотя повернул голову к барной стойке, где на полированной поверхности черного мрамора лежал его смартфон.
На экране горело одно слово: «Отец».
Кровь отхлынула от лица, оставив после себя легкую, мертвенную бледность. Он сделал еще один, более глубокий глоток виски, словно пытаясь найти в нем силы для предстоящего разговора. Потом медленно, с видимым усилием пересек огромную гостиную, его босые ноги бесшумно ступали по идеальному паркету цвета венге.
Он взял трубку. Палец замер над кнопкой ответа на секунду, будто давая себе последний шанс перед прыжком в ледяную воду.
— Отец, — его голос прозвучал ровно, почтительно, вышколенно. Идеальная маска сына, делового партнера, наследника. На его лице при этом не было ни тени уважения — лишь напряженная, каменная маска, на которой читалась лишь готовность к обороне.
Он приложил телефон к уху и снова отошел к окну, повернувшись спиной к комнате, как будто мог таким образом отгородиться от голоса в трубке.
Пауза. Он молча слушал, и по его лицу пробежала тень. Легкое подрагивание скулы. Пальцы, сжимающие стакан, побелели.
— Да, я все сделал, — произнес он, его голос все еще оставался ровным, формальным. — Документы подписаны. Отправлены курьером в офис. Должны быть у тебя на столе к утру.
Снова пауза. Более длинная. Голос в трубке стал громче, резче. Даже не разбирая слов, можно было уловить его тембр — низкий, властный, пронизанный стальными нотками недоверия и раздражения.
Артём поморщился, будто от физической боли.
— Нет, не так, — его собственный голос потерял часть своей гладкости, в нем появились первые, едва уловимые зазубрины. — Я проследил лично. Все по инструкции.
Голос в трубке зазвучал еще громче. Артём непроизвольно отодвинул телефон от уха на сантиметр. Его взгляд, уставленный в ночное стекло, стал остекленевшим. Он видел в нем свое собственное отражение — бледное, искаженное подавленной яростью.
— Я знаю… — он проговорил сквозь зубы. Слова давались ему с усилием. — Я знаю, что это важно. Не нужно мне это объяснять.
Казалось, он пытается вставить в эти два слова всю свою волю, все свое право на самостоятельность. Но голос на том конце провода неумолимо продолжал давить. Это был монолог с элементами допроса. Придирки, уточнения, критика уже принятых решений.
Артём замер. Его дыхание стало чуть более частым, ноздри слегка расширились. Он слушал еще минуту, и его лицо постепенно менялось. Исчезала последняя тень почтительности. Стиралась маска идеального сына. Из-под нее проступало нечто иное — голое, сырое, животное.
— Слушай… — его голос сорвался на низкую, опасную ноту. — Я сказал, я все сделал. Как ты и требовал. До буквы.
Но голос в трубке не унимался. Он достиг своего крещендо — язвительного, уничижительного замечания о его компетенции. О том, что он, Артём, без указаний отца не способен даже на самую простую задачу.
И вот она, та самая фраза. Та самая, что переполнила чашу. Та, что сорвала последний предохранитель.
Тишина в пентхаусе взорвалась.
— ХВАТИТ МНЕ УКАЗЫВАТЬ!
Его крик был оглушительным. Диким, надрывным, полным такой накопленной, выстраданной ярости, что, казалось, задрожали хрустальные подвески люстры. Звук рвался из самой глубины его гортани, из самой черной ямы его существа.
— Я НЕ ТВОЙ ПОДЧИНЕННЫЙ! — проревел он, и его лицо исказилось до неузнаваемости. Исчез холодный аристократизм, исчезла надменная маска. Осталась лишь голая, почти детская ярость и беспомощность. Лицо разгневанного, затравленного мальчишки, которого в очередной раз унизили, прижали к стене, показали его место.