Он не слышал, что ему ответили. Адреналин затуманил сознание. Он с силой швырнул телефон через всю комнату. Тот пролетел по дуге, черной молнией мелькнув в свете люстры, и приземлился на мягкий кремовый диван, бесшумно утонув в его бархатной обивке.
Тишина вернулась. Глубокая, оглушительная, повисающая в воздухе тяжелым, давящим покрывалом.
Артём стоял, тяжело дыша. Его грудь вздымалась, плечи были напряжены до предела. Он смотрел в свое отражение в окне — на незнакомца с бешеными глазами и перекошенным от злобы ртом.
Идеальная маска слетела. Окончательно и бесповоротно. То, что предстало взгляду, было его истинной натурой. Не холодным, расчетливым манипулятором, а взрывным, неуравновешенным, почти истеричным существом, запертым в золотой клетке собственного благополучия.
Его взгляд упал на стакан, все еще зажатый в его руке. Тяжелый, граненый хрусталь, холодный и совершенный.
Безмолвный крик застрял у него в горле. Вся его ярость, все бессилие, вся ненависть — к отцу, к себе, ко всей этой жизни-ловушке — хлынули в одну точку. В руку, сжимающую стакан.
Он сжал его. Со всей силы. Со всей ярости, что клокотала в нем.
Мышцы на его предплечье вздулись буграми. Сухожилия натянулись, как струны. Послышался тихий, тревожный хруст.
Прочный, дорогой хрусталь затрещал. На его идеально отполированной поверхности появилась паутинка тончайших трещин. Еще мгновение — и он разлетелся бы на осколки, впиваясь острыми гранями в ладонь.
Но в последнее мгновение сила воли, вышколенная годами, взяла верх над слепой яростью. Его пальцы разжались.
Он тяжело дышал, глядя на стакан. Трещины расходились по нему, как молнии, искажая отражение комнаты. Это был идеальный символ его собственной жизни — внешне безупречный, дорогой, идеальный, но готовый рассыпаться от одного неверного движения, одной вспышки неконтролируемой эмоции.
Он медленно, почти бережно поставил покалеченный стакан на барную стойку. Звук, который он издал, касаясь мрамора, был глухим, предательским.
Он посмотрел на свою руку. Она мелко дрожала. От ярости. От унижения. От страха перед самим собой.
Это был первый признак. Первая трещина в образе непобедимого, холодного бога. Первое проявление его истинной, неуправляемой, опасной натуры. Натуры, которую он тщательно скрывал ото всех, включая самого себя.
И он понял, что ему срочно нужно найти выход для этой ярости. Найти того, на ком можно будет сорвать всю эту накопленную злобу. Того, кто будет слабее. Того, кто не сможет дать сдачи.
Глава 6
Бас бил в грудь, как удары кувалды по наковальне души. Ритм был примитивным, навязчивым, оглушающим сознание, вышибающим последние мысли. Сотни тел, слипшихся в единый, пульсирующий организм, метались в полумраке, подсвеченные ядовитыми вспышками стробоскопов. Воздух был густым и липким, пропитанным парфюмами, дорогим табаком, потом и сладковатым запахом разгоряченных тел.
Это был один из тех клубов, куда невозможно было просто так попасть. Место, где статус измерялся не деньгами — их здесь было у всех предостаточно — а правильными связями, нужной фамилией, темой для разговора с привратником, который смотрел на мир сквозь толстые стекла своих солнцезащитных очков с холодным, всевидящим безразличием.
Артём Вершинин стоял у массивной барной стойки из полированного черного дерева, отгороженный от безумия танцпола невидимой, но непреодолимой стеной. В руке он лениво вращал бокал, наблюдая, как по стенкам струится золотистый виски, оставляя маслянистые «ножки». Он был окружен людьми. Смеющимися, жестикулирующими, что-то кричащими друг другу на ухо через грохот музыки. Его люди. Его стая.
Макс, его тень и главный насмешник, что-то рассказывал, широко размахивая руками, явно изображая кого-то из профессуры. Вадим, вечный подхалим, заливался подобострастным смехом, даже не дослушав до конца. Девушки вокруг смотрели на Артёма томными, заинтересованными взглядами, ловя каждый его жест, каждый намек на улыбку.
Но он был отстранен. Его тело было здесь, в этом душном, грохочущем сердце ночной жизни, но сознание витало где-то далеко. Он кивал в такт музыке, иногда подносил бокал к губам, делал вид, что слушает рассказ Макса. Но его взгляд был пустым, остекленевшим. Он смотрел сквозь толпу, сквозь стены, в какую-то точку в никуда, где было тихо и где не нужно было изображать ту версию себя, которую от него все ждали.