Я подошёл вплотную, ощущая себя лилипутом у ног поверженного великана. Тени от искорёженного железа ложились на траву чёткими и резкими штрихами. Рука сама потянулась прикоснуться к проржавевшей почти насквозь обшивке тендера, чтобы убедиться, что это не мираж.
Посмотрев на испачканные ржой и угольной пылью пальцы, я с брезгливой гримасой обтёр их о полу своего и без того видавшего виды пальто. Трава вокруг не была примята, и видно, что кроме меня это место уже давно никто не посещал. Переведя дух, я принялся с опаской обходить этот гигантский стальной остов. Ноги увязали в зыбком сыпучем грунте, густо перемешанном с чёрной, как сажа, угольной пылью, отчего каждый шаг давался с тягучим зловещим усилием, словно сама земля не желала отпускать меня от места этой непостижимой катастрофы.
Подобравшись к тому, что некогда было классным вагоном, я замер как вкопанный, вперив взгляд в неестественно ровный, словно отрезанный гигантским ножом, срез обшивки. Края среза за многие годы успели обтрепаться и проржаветь, насквозь, изъедены непогодой так, что напоминали теперь грязное кружево.
Осторожно, чтобы не распороть кожу о торчащие из темноты стальные зубы и осколки стёкол, покрытых слоем пыли, я приподнялся на цыпочки, напрягая больное плечо, и заглянул в чрево вагона.
Оттуда на меня пахнуло могильным холодом, затхлостью вековой пыли и сладковатым, тошнотворным душком тления, от которого невольно свело скулы. Внутри, в полумраке царил хаос, остановившийся в самом падении: опрокинутые с отчаянным размахом плюшевые кресла. Из их прорванных частей торчали скелеты пружин, разбросанные пожитки, раскрытый чемодан, из которого вывалилось на пол пожелтевшее от времени женское бельё, будто прах былого комфорта и благополучия, бесчисленные осколки стекла, тускло поблёскивавшие в редких пыльных лучах, пробивавшихся сквозь щели, словно слепые, никуда не смотрящие глаза.
Застыв у зияющего чрева вагона, я невольно задержал дыхание. Тишина, воцарившаяся после скрипа сапога по металлу, была звенящей, абсолютной. И в этой гробовой тишине из самых потаённых уголков памяти, словно сквозь толщу ледяной воды, прорвался обрывок давно забытого, знакомого до боли мотива. Сперва беззвучно, лишь вибрацией в пересохшем горле, а потом и вполголоса, сипло и надтреснуто, пополам с горькой усмешкой, я начал напевать:
Не для меня придёт весна,
Не для меня Буг разойдётся…
Слова, выученные ещё в юнкерском училище, ложились на эту мёртвую пустыню с пугающей пророческой точностью. Я обходил вагон, заглядывая в его развороченный бок, и романс лился сам собой, становясь реквием к этому абсурдному крушению.
И сердце радостно забьётся
В восторге чувств не для меня!
Внутри, среди опрокинутых кресел, моё внимание привлёк силуэт, тёмный и неестественно скрюченный. Присмотревшись, я с холодным ужасом различил еще несколько иссушенных трупов пассажиров, которые уже изрядно обглодало местное зверьё. А вот погибли они, по всей видимости, не из-за аварии. В голове одного из покойников виднелась округлая пробоина.
Не для меня, красой цветя,
Алина встретит в поле лето…
Приноровившись, залез внутрь вагон. Может быть, удастся найти что-нибудь полезное для меня. Например, не отсыревшие патроны или бутыль чистой воды.
Не для меня луна, блестя,
Родную рощу осребряет…
В раскрытых чемоданах и кофрах, похоже, не единожды уже копались пытливые мародёры. И всё мало-мальски ценное уже давно обрело иных хозяев.
И тут до меня дошла вся чудовищная насмешка судьбы. Я сражался с японцами, тонул в Атлантике, бился с призрачной рысью, и всё для того, чтобы в итоге найти свой конец здесь, в богом забытой степи иного мира, у разбитого поезда, который шёл невесть куда и невесть когда.
Сжав кулак здоровой руки так, что ногти впились в ладонь, я судорожно ударил сапогом, отправляя пыльный чемодан в сторону, и он, перевернувшись, с глухим стуком шлепнулся на пол, подняв облако затхлой пыли. Из него выпало несколько пожелтевших кружевных женских сорочек, истлевших почти в прах. Но мой взгляд зацепился не за них, а за тот лист, на котором лежал чемодан.
Это была газета. Целый разворот, смятый, порванный по сгибу, но уцелевший. Бумага была грубой, желтоватой, но еще достаточно прочной. Я машинально, почти не глядя, поднял ее, стряхнул пыль, и привычное ощущение газетного листа в руке на секунду вернуло меня в знакомый мир, который я покинул совсем недавно.