Выглянув в коридор, я обнаружил, что он прямо на глазах заполняется взволнованными людьми. Через несколько минут, влекомый людским потоком, состоящим из полуодетых мужчин, женщин и хныкающих детей, я вышел в просторный холл, который использовался пассажирами третьего класса как столовая.
Неожиданно среди толпы прозвучало слово «айсберг» что и по-французски, и по-русски значило одно и то же. Похоже, столкновение с огромной глыбой льда меня и разбудило. Но если верить рекламным брошюрам, то плывём мы на непотопляемом судне, и беспокоиться пока не о чем. Вот только верится в это с трудом.
Прокашлялся и громко крикнул по-французски:
— Кто-нибудь из корабельной команды может нам сказать, что случилось?
Вслед за мной раздались крики еще как минимум на пяти языках. И не нужно иметь семи пядей во лбу, чтобы понять — требовали они примерно того же, что и я.
Забравшись на одну из скамей, я увидел троих стюардов с немного бледноватыми лицами. Один из них что-то прокричал по-английски и, перекрывая поднявшийся гомон, повторил по-французски с сильным акцентом:
— Разойдитесь по каютам! Опасности нет! Небольшая авария с одним из паровых котлов!
Вот только мне в его слова что-то не особенно верится. Впрочем, и не мне одному, так как гомон всё усиливался. Вот чую, что возгласы про айсберг неспроста были. Да и подозрительно, что проплывший рядом айсберг как-то странно совпал с поломкой.
— Нужно на палубу выбираться, а то, не ровен час, ко дну пойдём в этой консервной банке, — тихо пробурчал я себе под нос и принялся проталкиваться в сторону своей каюты.
Вроде бы под одной из коек я видел спасательные жилеты. Да и баул с вещами стоит также прихватить. Обидно будет потерять памятные для меня вещи.
Минуты за три, лавируя мимо снующих вокруг людей, я протолкался к своей каюте, где мои ирландские спутники уже почти оделись.
Самый говорливый из них тронул меня за плечо и что-то спросил. И я, не без труда подобрав английские слова, односложно ответил:
— Айсберг, не знаю.
Столь короткий ответ его явно не удовлетворил, и он, повысив голос, опять задал тот же вопрос.
— Не знаю! Не понимаю! Отвали! — выделяя голосом каждое слово, я рывком освободил свою руку и протиснулся вглубь каюты, собираясь надеть пальто и облачиться в белый спасательный жилет.
Пока одевался, заметил, что как будто пол немного наклонился. Хотя без привязки к горизонту сложно это определить. Но все же ощущения, скорее всего, меня не подводят. Да и корабль, кажется, всё ещё так и не тронулся с места после остановки.
Подхватив баул, вышел прочь и уверенно зашагал к трапу, что вёл, как помню, на нос корабля. Он, конечно, не шлюпочная палуба. Зато, по крайней мере, не буду заперт, как крыса в этой стальной коробке.
Вот только ожидания мои оказались напрасны: трап перегораживала массивная решётка, за которой стояли два стюарда, облачённых поверх своей формы в такие же жилеты, что и я.
Возле решётки истерически разорялась на английском какая-то женщина. Но ни её, ни десяток других пассажиров пропускать, похоже, не собирались.
Сплюнув на пол, я почти бегом бросился дальше по коридору в надежде найти не загороженный проход.
Свернув в неприметный закуток, присел на корточки и, открыв баул, принялся с остервенением выкладывать вещи.
На пол полетело исподнее вслед за льняным костюмом. Аккуратно достал трофейный японский кинжал со скошенным лезвием, больше похожий на короткую саблю с длинной рукояткой. Он мне достался в виде трофея, когда, подобравшись сзади, оглушил прикладом японского офицера. За этого взятого в плен японца я и получил чин подпоручика. Вслед за кинжалом извлёк небольшую шкатулку что хранила, как военные награды, так и немного драгоценностей. С самого дна выудил увесистый свёрток и, быстро размотав, проверил, снаряжён ли мой верный наган.
Револьвер отправился в правый накладной карман пальто, а содержимое шкатулки — во внутренний.
Быстро запихнув ненужные пока вещи назад, я побежал дальше по коридору. Чувство опасности, развившееся на войне, разрасталось вовсю. Если не удастся найти свободного прохода, то, угрожая оружием, можно попытаться принудить матросов открыть решётку, так как палуба стала наклоняться ещё заметней.
Возле одного из трапов часть пассажиров начали пропускать наверх, и, вполне ожидаемо, только женщин с детьми. И раз здесь выпускают хоть кого-то, то может, я смогу найти проход на верхние палубы. Пусть не наружу, но хотя бы в часть корабля, что отведена была под второй или первый класс.
Поднявшись по очередному трапу, я упёрся в закрытую деревянную дверь, обитую железом, на которой красовалась надпись Only 2 Class.