— Trink. Iss, — прохрипел он сиплым, нечеловеческим голосом, и я понял, что это не слово, а подобие звука, издаваемого гортанью. Язык был тем же грубым немецким диалектом, что и у солдат.
И прежде чем я успел что-то сообразить, он подхватил лампу и скрылся за дверью. Запор снова лязгнул, послышались удаляющиеся шаги. Пропавший свет вновь оставил меня в полной давящей темноте. Но теперь рядом со мной были два объекта моих самых главных желаний. Еда и вода.
Я бросился к кувшину, схватив его дрожащими руками, и, не раздумывая, приник к горлышку. Вода была тёплой, затхлой, отдавала глиной, но на вкус она показалась мне слаще любого нектара. Я пил большими жадными глотками, чувствуя, как живительная влага смывает пыль с горла, возвращая меня к жизни.
Отпив, я поставил кувшин и потянулся к плошке. Голод брал своё. Запах был отталкивающим, но инстинкт был сильнее. Я зачерпнул пальцами липкую массу и отправил её в рот.
Это была ошибка.
На вкус это было так же ужасно, как и на запах — горькое, прогорклое, с песчаными крупинками. Желудок, долго бывший пустым, сжался в протестующем спазме. Я едва сдержал рвотный позыв, с силой проглотив эту гадость. Но есть было надо. Силы были на исходе.
И вот, сидя в темноте на холодном камне, запивая отвратительную похлёбку глиняной водой, я понял главное. Я жив. Меня кормят. Значит, ещё не всё потеряно. И пока я жив, есть шанс.
Оставалось только выяснить, кому и зачем я понадобился. И как долго продлится эта нужность.
Спустя некоторое время после скудной трапезы, тяжёлый молот в моей голове, наконец, начал терять свою силу. Глотки мутной воды и жалкие крохи энергии, выжатые из той похлёбки, сделали своё дело. Боль отступила, сменившись глухой терпимой пульсацией. Сознание прояснилось, и от этого тесные стены каменного мешка словно сдвинулись ещё ближе.
Одиночество в абсолютной темноте — это особая пытка. Тишина здесь была предвестником безумия. Чтобы не поддаться ему, я начал шептать. Просто чтобы услышать человеческий голос, даже если он был моим собственным.
Стихи, романсы, отрывки из произведений — всё, что было вбито в память годами учёбы и светской жизни. Слова, которые когда-то казались просто игрой ума, теперь обретали зловещий пророческий смысл.
— Сижу за решёткой в темнице сырой…
Мой шёпот звучал хрипло и неуверенно, разрывая гнетущую тишину. Я почти физически ощущал, как каждый слог поглощается жадной темнотой.
— Вскормлённый в неволе орёл молодой…
Я представил его. Не гордого властелина скал, а узника, бьющегося о прутья своей клетки. Какая же ирония судьбы. Что это за неведомая сила, которая спасла меня из пучины, но заперла в каменной?
В горле встал ком. Это была уже не декламация, а молитва, отчаянная попытка найти хоть каплю смысла в этом безумии. Я закрыл глаза, но разницы не было. Тьма была вездесущей.
Я не услышал шагов. Первым, что вырвало меня из полудрёмы, был оглушительный яростный лязг железа о камень прямо у моей головы. Сердце прыгнуло в горло, и я инстинктивно отпрянул, ударившись спиной о противоположную стену.
В проёме, снова заливаемом дрожащим светом факела, стоял тот же тюремщик. Его массивная фигура казалась ещё больше, заполняя собой всё пространство моего мира. Лицо, изрытое оспинами, было искажено брезгливой нетерпимостью. В его руке не было еды. Вместо неё он сжимал дубину — короткую, утолщённую на конце, тёмную от старой засаленности.
— Aufstehen! — его голос прозвучал, как удар кнута. Резко и коротко. Никаких вопросов, никаких объяснений. Просто приказ, не терпящий возражений. — Schnell!
Он сделал шаг вперёд, и его тень нависла надо мной, гигантская и угрожающая. Запах от него: пота, прокисшей еды, немытого тела ударил в ноздри. Дубина в его руке неприметно подалась вперёд, указывая на дверь. Его взгляд, тусклый и равнодушный, говорил яснее любых слов: малейшее неповиновение будет немедленно и жестоко наказано.
Моё тело занемело от долгого сидения на холодных отсыревших камнях. Мышцы одеревенели и протестовали против любого движения. Каждый сустав скрипел, словно ржавый шарнир. Но я всё же поднялся. Медленно, неуверенно опираясь на шершавую стену.
Грубым тычком в спину, от которого я едва удержался на ногах, конвоир вытолкнул меня в тусклый коридор. Воздух здесь был немногим лучше — всё тот же спёртый запах плесени, сырости и отбросов, но разбавленный слабым сквозняком, тянувшим из какого-то дальнего отверстия. Свет скупо сочился из редких железных бра, в которых трещали и коптили какие-то жалкие факелы, отбрасывая на стены пугающие, пляшущие тени.
Конвоир снова ткнул меня в лопатку, указав направление. Я заковылял вперёд, чувствуя на себе его тяжёлый, безразличный взгляд в спину. По обеим сторонам тянулись такие же железные двери.