Слегка открутив лампу, я погасил ее и лёг на спину, уставившись в потолок. Завтра утром мне предстояло выбрать себе судьбу. И обе вели прямиком в ад. Оставалось лишь решить, в каком из его кругов я хочу сгореть.
Сон, когда я него наконец погрузился, был абсурдным и тягучим как смола. Я снова стоял на палубе «Титаника», но вместо чёрных вод Атлантики вокруг простиралась бескрайняя степь, усеянная ржавыми обломками самолётов и танков. Полковник фон Штауффенберг в парадном мундире кайзеровского генерала дирижировал корабельным оркестром, который играл «Боже, Царя храни!», а неведомая белая рысь с синими глазами кружила в вальсе с японским офицером, чья сабля была сделана изо льда и таяла у меня на глазах, капая на палубу ледяной кровью.
Я проснулся от резкого скрежета железа. Когда сдвинули задвижку на двери. В проёме возникла вчерашняя массивная фигура тюремщика. Он молча вошёл, поставил на стол у стены металлическую миску и эмалированную кружку с куском серого ноздреватого хлеба. В миске дымилась густая похлёбка, от которой пахло мясом и луком, а из кружки тянул горьковатый бодрящий аромат кофе. На этот раз в его действиях не было тупого безразличия, ни грубости — только молчаливое исполнение приказа.
Дверь снова закрылась, но уже без грохота, послышался лишь тихий щелчок замка. Я подошёл к еде. Вытащил из миски ложку из непривычно легкого белого металла — алюминия, с отломленным кончиком. Я читал в газетах о диспутах, что нужно всю солдатскую амуницию производить из этого металла, чтобы облегчить ее вес. Похлёбка была простой, но наваристой, с кусками мяса и корнеплодов. Хлеб привычный, солдатский. Настоящая еда. Кофе обжёг губы, но разбудил сознание, проясняя мысли, обостряя чувства.
Я ел медленно, чувствуя, как тепло пищи растекается по измождённому телу, наполняя его силой, которой ещё предстояло найти применение. И понимал: это аванс. Цена, которую полковник платил за мой выбор. И молчаливое, но оттого ещё более весомое напоминание: за этими стенами меня ждёт лишь холодная похлёбка из миски Степи, которую придётся добывать самому, каждый глоток оплачивая кровью и риском для жизни.
Решение ещё не было принято окончательно. Полковник упомянул других обитателей этой степи: кланы, форты… Возможно, там есть и поселения моих соотечественников, выходцев из России, затерянные среди этого хаоса. Но, чует моё сердце, путь к ним мне не укажут. А искать их в одиночку — всё равно, что искать иголку в стоге сена, который простирается до горизонта и кишит хищниками. Иголку, которую, возможно, и вовсе не успею найти…
Я допил кофе, поставил пустую кружку на стол и снова лёг на койку, глядя в решётчатый квадрат окна, где ночь начинала медленно отступать. Скоро придёт утро. И с ним мой выбор.
Через два часа тягостных раздумий, мой усталый мозг не выдержал и меня сморил сон, что было не удивительно из-за физического и нервного перенапряжения последних часов. Несмотря на глубокий сон без всяких сновидений, я проснулся сразу, когда тишину камеры прервал резкий скрип двери. Хотя лампа не горела, от решетчатого окна поступало достаточно света, чтобы понять — утро наступило достаточно давно. Я покосился на запястье, с сожалением вспомнив, что мой дорогостоящий хронограф, полученный за одно из ранений, потерян в водах Атлантики.
В проёме, заполняя его собой, возник всё тот же тюремщик. Его глаза, маленькие и подслеповатые, бегло окинули меня, будто проверяя, на месте ли живой товар. Он пробасил короткую отрывистую фразу, ясную и без перевода, прозвучавшую как удар камня по льду:
— Komm. Der Oberst wartet.
Пришло время. Я встал, поправил на себе потрёпанную одежду. Боль в плече притупилась, но всё ещё напоминала о себе тупым нытьём. Конвоир развернулся и зашагал вперёд, не оглядываясь, в полной уверенности, что я последую за ним.
И я пошёл. По коридору, где тусклые лампы всё так же бросали на стены прыгающие тени. Мимо таких же запертых дверей, в кабинет, где решались судьбы этого обломка мира.
Ничего не изменилось. И всё изменилось. Внутри назрел выбор. И он был предрешён, как предрешено падение камня, брошенного в пропасть. Оставалось лишь озвучить его.
Конвоир остановился у знакомой дубовой двери, стукнул костяшками и, не дожидаясь ответа, толкнул её. Жестом показал мне войти, а сам остался в коридоре, прислонившись к стене, будто каменный идол. На этот раз в пути не было ни толчков, ни грубостей — лишь молчаливое исполнение приказа. И привычная очередность изменения манеры их исполнения…