— Вверяю себя в твою заботу.
— К-х-км! — вырвался удивлённый возглас у Адольфа, и он внимательнее взглянул на меня поверх очков.
— Чисто. Гноя нет. Чем до этого обрабатывал? — обратился он уже на языке Цицерона с немного непривычным акцентом.
— Спирт и серный порошок, — ответил я, стараясь подобрать правильные термины. — Из аптечки… Другого времени.
Адольф кивнул, его лицо выразило одобрение.
— Хорошо. Опрятно работал, — похвалил он. Повернувшись к полкам, заставленным склянками, выбрал одну с густой зеленоватой мазью. — Эта мазь затянет рану быстрее.
Он ловко нанёс мазь на рану. Она оказалась прохладной и сразу же смягчила остатки жжения. Пока он накладывал свежую чистую повязку, я осмелился спросить:
— Полковник мне говорил, что «бессмертие» и так позволит быстрей заживить рану.
Адольф хрипло рассмеялся. Коротко и без веселья.
— Да, молодой мой друг. Это, наверное, единственное хорошее, что даровал нам этот новый мир. — Он туго затянул бинт. — Но если помочь лекарствами телу израненному, то исцеление наступит быстрее.
Закончив перевязку, он отступил на шаг и снова посмотрел на меня оценивающе. Но теперь во взгляде сквозило нечто вроде уважения к грамотному пациенту.
— Завтра будешь как новенький. Через два дня снимай повязку.
Когда мы вышли, Ян, наблюдавший за всей сценой с нескрываемым интересом, тронул меня за локоть.
— Ну что, всё? На каковском это вы с ним говорили?
— Это латынь, — с удивлением я взглянул на своего Вергилия. Не узнать латынь… — Язык врачей, юристов и… в общем, образованных людей.
— А сам ты где так по-немецки говорить научился? — спросил я, зная, что тут он всего чуть больше двух месяцев.
Ян прямо на глазах помрачнел, словно невинный вопрос задел за живое, коснувшись чёрной, не зажившей страницы в летописи его жизни.
— Если мой вопрос неуместен, можешь не отвечать, конечно, — поспешно решил пойти я на попятное.
Он вздохнул и резко мотнул рыжей головой, перед ответом:
— Секрета нет. Отец мой немцем был. Вот так и выучил. С пелёнок батя говорил, мать понимала. А тут он ещё и пригодился.
Он хлопнул меня по плечу, уже возвращаясь к своей привычной роли весёлого проводника.
— Ну, ладно, хватит о грустном. Пойдём к цирюльнику, а то фельдфебель Вебер не любит, когда ходят щетинистые, как бродяги.
Сделал отметку в памяти, что моего нового знакомца пока лучше про прошлое не спрашивать, раз ему так это неприятно.
В очередном закутке замка, в небольшой нише с хорошим естественным светом от узкого бойничного окна, располагалась «обитель» здешнего цирюльника. Помещение было крошечным, но поразительно чистым. На грубо сколоченном столике аккуратно лежали инструменты: несколько опасных бритв, помазок, ножницы и какая-то странная продолговатая штуковина, соединённая со стеной витым проводом. Металлическое навершие этой штуки очень походило на ручную машинку для стрижки, которую я не раз видел в парикмахерских. Похоже, она и есть, только приводимая в движение электричеством, а не силой рук. В воздухе витал терпкий запах одеколона и мыла.
Хозяин, низкорослый крепкий мужчина с седыми закрученными усами и хмурым лицом, оказался турком, судя по красной феске. Кивком поприветствовав и смерив меня взглядом, он указал на табурет, возле которого валялись клочки волос.
— Setz dich, — сказал он, указывая на табурет перед единственным зеркалом, висевшим на стене.
Я сел. Цирюльник первым делом накинул на меня чистое, хоть и поношенное полотно. Затем он взял в руки машинку. Она ожила, с тихим монотонным шелестом вибрируя у него в пальцах. Ловкими, точными движениями он быстро подравнял мои волосы.
Затем взбил в чашке густую пену из куска мыла и нанёс мне на щёки и шею. Пена пахла чем-то хвойным и свежим. Потом взял в руки длинную отточенную бритву, лязгнул ею о ремень, висевший на гвозде, и с лёгкостью виртуоза принялся сбривать щетину. Лезвие скользило по коже с лёгким шипящим звуком, не оставляя ни единой царапины.
Интересно, из какого года он сюда попал? Может, он ровесник крымской войны? Мысли о том, что этот человек мог воевать против русских в турецкую войну, а теперь бреет меня в затерянной крепости между мирами, вызывали лёгкое беспокойство.
Что-то буркнув по турецки, брадобрей смахнул последние волоски с моего лица влажной тряпицей.
— Спасибо, — сказал я, вставая.
— Ян перевел мои слова:
— Danke, Herr Ahmed.
Цирюльник лишь махнул рукой.
Ян, разглядев меня со всех сторон, с воодушевлением воскликнул: