Рёв двигателей стих, заглушенный всепоглощающим оглушительным гулом бушующего огня. Мы высыпали из грузовиков и замерли, парализованные открывшимся адским зрелищем.
Прямо посреди безжизненной степи, словно смертельно раненная стальная птица, пылало нечто немыслимое. Это были, по всей видимости, обломки самолёта, раза в три больше тех, что я видел в Гатчине, и несравнимо меньше того, что увидел, уже находясь здесь. Фюзеляж, на котором угадывалась черная надпись на некогда серебристом корпусе — «Canadian Pacific Airlines», был разорван надвое, и из его вспоротой утробы вырывались ослепительные языки пламени, бьющие до самого неба. Огромные крылья, одно из которых неестественно выгнулось, упираясь в землю, еще светили яркими светильниками, а вот многочисленные иллюминаторы корпуса горели не электрическим, а дьявольским светом, пожирающим всё изнутри.
— Канадские тихоокеанские воздушные линии, — практически сходу я перевел смесь французских и латинских слов.
Воздух дрожал от немыслимого жара. Пахло гарью, расплавленным металлом, едкой химической вонью авиационного топлива и… сладковато-приторным, отвратительным запахом, от которого сводило желудок. Последние крики тех, кто заживо сгорел в этой железной гробнице, смолкли еще до нашего прибытия.
— Gott im Himmel… — кто-то прошептал позади меня. И в этом шёпоте был не только ужас, но и потрясение от размера самолета, от которого веяло ледяным дыханием будущего.
Мы стояли, вооружённые до зубов сталью XX века и были абсолютно бессильны перед лицом этого призрака из грядущего, этой агонии, вырванной из иного времени.
Фельдфебель Вебер, его лицо было искажённо в зловещем танце огненных теней, проревел, пытаясь вернуть нас к реальности:
— Erster und dritter Zug! Sperrt den Umfang ab! Zweiter Zug! Löscht das Feuer!
Ян, не глядя на меня, бросил отрывистый перевод, его голос был сдавлен и сух:
— Первый и третий взвод! Оцепление по периметру! Второй взвод, попытайтесь потушить пожар!
Не успел Ян закончить, как фельдфебель отдал еще один приказ, отправив наше отделение на охрану грузовиков. Повинуясь его приказу, я вместе с моими новыми товарищами остался у грузовиков. Остальные принялись занимать круговую оборону от неведомой опасности, которая может таиться в ночи. Краем глаза заметил, что бойцы первой роты облачаются в какие-то блестящие одежды, внешне становясь похожими на ныряльщиков в громоздких скафандрах. Они вооружились красными цилиндрами, которые хоть и были не совсем похожи на виденный мной в Петербурге конус «Лорантина», но ничем иным, нежели огнетушителями, они быть не могли.
Залитый пеной остов как-то неожиданно быстро потух, и пламя сменилось сероватым дымом. Прошло ещё около получаса. Жар от потухшего пожара почти спал, сменившись удушливым смрадом гари и тления. Мы стояли в оцеплении у грузовиков, время от времени наблюдая за происходящим у самолета, когда где-то левее, в кромешной тьме Степи послышался нарастающий гул. Не как у наших грузовиков, а другой, более высокий и визгливый. Я инстинктивно вжался в плечи, ожидая выстрелов или хотя бы короткой команды «в укрытие», но вместо этого от рядом стоящего солдата к другому пронеслось странное гортанное слово: — Нумаден!
И если оно означает, что и её французская товарка, то пожаловали кочевники.
Гул нарастал, превращаясь в оглушительный рёв множества двигателей. Я пригнулся ниже, вжавшись в приклад винтовки.
— Ян, что это ещё за кочевники? — громко прошептал я, стараясь перекрыть нарастающий шум. — Гунны, что ли? Или монголы?
Рыжий, не отрывая взгляда от темноты, на мгновение задумался, подбирая слова.
— Ни те и не другие, — наконец выдал он, и в его голосе сквозила странная смесь опаски и любопытства. — Они сами себя «Нумаденами» зовут. Как цыгане, понимаешь? Только цыгане по странам кочуют, а эти по степи от поселения к поселению шныряют повсюду. Как шакалы высматривают, что нового провалилось. Собирают всё, что плохо лежит: технику, еду, людей… С ними шутки плохи. Самое мощное оружие они не продают…
И словно в подтверждение его слов, из темноты выплыли первые тени. Сначала лишь движущиеся огни, слепящие фары, пробивающие пелену дыма и пыли. Затем стали проступать силуэты грузовиков, обшитых рваными листами брони, с приваренными пулемётными гнёздами. Мотоциклеты с колясками, в которых сидели пулеметчики. Всё это месиво металла и мощи двигалось нестройной, но грозной лавиной, оставляя за собой плотный шлейф выхлопных газов, который смешивался с запахом гари, создавая невыносимую вонь.
Они не стали окружать нас или форсировать конфликт. Вместо этого с рычанием и скрежетом их транспорт начал описывать широкую дугу, огибая место катастрофы на почтительном расстоянии от нашего оцепления. И постепенно они остановились.