Всё когда-нибудь кончается, кончилась и наша работа. Тела пассажиров облили из канистры вонючей жидкостью, и фельдфебель Вебер осенил трупы крестным знамением. Затем он чиркнул зажигалкой, и погребальный костёр вспыхнул, отбрасывая на его лицо прыгающие тени. Спустя несколько мгновений, повернувшись, он громогласно проорал, обращаясь ко всем: — Alles einsteigen! Sofort!
Ян скороговоркой перевел:
— Все по машинам! Немедленно!
Потеснившись, мы погрузились в два грузовика, третий же под завязку оказался загружен. Я забрался в кузов, прижавшись спиной к холодному металлу. На этот раз внутри царила не боевая готовность, а висело гнетущее молчание, изредка прерываемое лязгом брони или чьим-то тяжёлым вздохом. Грузовик дёрнулся с места, но движение его было недолгим. Поравнявшись с тушей тигра, мы вновь выгрузились и совместными усилиями затолкали тяжеленную тушу в кузов. Загрузившись, взглядом мы стали провожать пылающий костёр, оставшийся посреди степи. Тот поплыл в темноте, словно дьявольский маяк, постепенно уменьшаясь и теряясь в багровом отсвете на горизонте.
Новый костёр, в котором горели тела, был меньшим, убогим братом того адского пламени, что поглотило самолёт. Он чадил густым, чёрным, жирным дымом, который не устремлялся в небо, а стелился по земле цепко и подло, словно не желая отпускать истлевающие души. Этот смрад, сладковатый и с оттенком горелых волос, уже практически не доносился до меня, но я слишком хорошо представлял, чем он должен пахнуть.
Возвращение в форт было молчаливым и усталым. Азарт схлынул, оставив после себя лишь свинцовую усталость и едкий привкус гари в горле. Грузовики, теперь тяжело нагруженные добычей и людьми, с глухим рёвом вползли в раскрытые ворота и замерли на плацу. Последовали отрывистые команды Вебера, и механизм форта заработал снова. На этот раз на разгрузку, которой занялась другая рота.
Первым делом мы сдали оружие в оружейной комнате. Я аккуратно поставил свою Stgw-90 в стойку, со странным чувством отпуская ту вещь, что только что была продолжением моих рук и залогом выживания.
Вебер что-то пролаял по-немецки и я в унисон со своими товарищами рявкнул: — «Яволь». А Ян уже вполголоса перевел:
— Сейчас — отдых. Ужин, санобработка, сон. Всем ясно?
Мы с Яном в первом приближении смыли с рук и лиц грязь с копотью. Затем в компании новых боевых соратников побрели в столовую. Еда, всё та же самая густая похлёбка, на этот раз не вызывала никаких эмоций, кроме потребности заткнуть утробно бурчавший желудок. Мы ели молча, уставившись в стол. Разговоры вокруг были редкими и приглушёнными. Смеха не было слышно вовсе.
После ужина выдалась долгожданная возможность смыть с себя копоть, дым и запах смерти. Мы снова потянулись в баню, но на этот раз в компании еще с несколькими десятками людей. Ян достал из кармана слюдяной полупрозрачный прямоугольник, которым мы в три руки закрыли от воды мою свежую повязку. Быстро помывшись, мы в последних рядах вернулись в казарму.
Приглушённый свет, тихие голоса, скрип коек. Воздух был густым от остатков запаха дегтярного мыла, кожи и оружейного масла. Я скинул сапоги и почти рухнул на свою койку. Тело ныло, мышцы гудели от напряжения, но разум наоборот, был неестественно ясен.
Я лежал на спине, уставившись в тёмный прямоугольник койки сверху. И события прошедшего дня понеслись перед внутренним взором, как кадры синематографа: адское зарево в степи, искорки, пробегающие по руке, свет софита, выхватывающий ослепительно-белого зверя, хаотичные вспышки выстрелов.
Я повернулся на бок, пытаясь прогнать навязчивые мысли. Рядом, на соседней койке ворочался Ян.
— Спишь? — тихо спросил я.
— Ага, пытаюсь, — последовал усталый голос. — Руки до сих пор дрожат.
— Можешь меня просветить? Про эти осколки миров… — начал я.
— Позже, — коротко бросил Ян, не дав договорить. — Это разговор не на один час. Так что всё завтра.
Волевым усилием подавил в себе возражение. Всё-таки он прав. Осколки и их тайны никуда от меня не денутся. Я закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на звуках казармы, на ровном дыхании спящих, на скрипе дерева, на далёком шаге дозорного за дверью.
Сон накатывал тяжёлой тёплой волной, унося с собой образ безумного тигра, чадящий костёр и неразрешённые загадки. Я скосил смыкающиеся глаза на еле заметную левую руку, словно пытаясь заметить пробегающие искорки. Последней осознанной мыслью было то, что Ян, похоже, не так прост, как не прост и этот неведомый мир.