Шульц грубо оттолкнул меня плечом, давая себе пространство. В его руках оказались огромные кусачки с длинными рукоятями. Он вставил губки инструмента в смятый металл, впившийся в ноги раненого. Мышцы на его плечах вздулись буграми. Раздался короткий, оглушительный скрежет, и сталь подалась, словно мягкое дерево. Ещё один точный захват, ещё один скрежет и стальные тиски, сжимавшие ноги, разомкнулись.
Мы с Яном подхватили раненого под мышки и за брюки, потащив его прочь от горящих обломков, с трудом удерживая скользкое от крови тело. Его крики теперь были хриплыми, полными не столько боли, сколько шока.
— На землю! Аккуратно, — обернувшись ко мне, Ян пояснил распоряжение Шульца, и мы аккуратно, насколько это было возможно, уложили мужчину на асфальт.
Ганс был уже тут как тут. Его лицо по-прежнему не выражало ничего, кроме лёгкой скуки, но движения были быстрыми и выверенными. Он снял с разгрузки два широких ремня и, даже не глядя, набросил их на бедра раненого, чуть выше страшных размочаленных ран. Одним резким отточенным движением он затянул первый жгут. Раненый взвыл и еще больше побледнел. Второй ремень был затянут с той же безразличной безжалостностью. Пульсирующие потоки крови замедлились, став всего лишь ручейками. Но судя по тому, что я видел в бытность на войне, жить осталось бедолаге недолго. Если не умрет от остановки сердца от боли, то от потери крови точно.
Шульц недобро на меня зыркнул и что-то пробурчал себе под нос. Но Ян, похоже, хорошо разобрался в этой тарабарщине и перевел его слова:
— Осмотри остальные машины. Ищи живых.
Он сделал небольшую паузу, уже явно добавляя от себя лично:
— И это если что, стреляй не задумываясь. Не жди, не кричи, не разбирайся. Понял?
— Есть, — коротко ответил я. Сейчас не до лишних слов. Я сжал приклад своей винтовки и челюсти, чувствуя, как ладони становятся влажными. Возьми себя в руки, вспомни, что происходило на русско-японской войне. «Стреляй не задумываясь». Вся моя прежняя жизнь, все уставы и правила ведения войны рушились перед этой простой и чудовищной формулой выживания. Здесь идет другая война — война за выживание.
Развернувшись, я двинулся вдоль стального месива, заставляя себя смотреть не на общую картину ада, а выискивать выживших.
И где-то в глубине сознания холодным комком сидела мысль: первый раз убить человека, пусть и в бою, пусть и японца, было тяжело. Что же будет, если сейчас придётся нажать на спусковой крючок, не успев даже разглядеть лицо? Не успев понять мотивов действий встреченных, которые, как и я когда-то, оказались сейчас в невообразимой для них ситуации.
Заглянув в перевёрнутый полицейский экипаж, я окончательно убедился в том, что и без того было ясно по неестественной позе тел: оба полицмейстера были мертвы. Их пустые взгляды уставились в искорёженный потолок салона, а стеклянные осколки, словно бриллиантовая пыль, усыпали их мундиры.
Когда отошел от машины, я ещё раз окинул взглядом всю эту сюрреалистичную картину: клочок идеального асфальта, затерянный в бескрайней степи, и груду металла на нём. И тут мой взгляд уловил главного виновника этого ада.
Громадный, протяженный автомобиль, который перевозил брёвна, сейчас лежал на боку, словно сраженный гигант. Его прицеп разломился пополам, и массивные ошкуренные стволы деревьев, словно спички, разметались по всему участку дороги, придавив собой несколько автомобилей. И теперь, глядя на всю картину целиком, я будто воочию увидел, как это случилось: могучий грузовик внезапно, ни с того ни с сего не справился с управлением, словно пьяный ямщик на зимнем тракте. Водитель, похоже, рванул руль, пытаясь избежать столкновения с чем-то, и многотонная махина перевернулась. И, скользя по асфальту, устроила эту жуткую металлическую бойню, перемолов всё на своём пути.
Мельком глянул на раненого. Картина, открывшаяся мне, на секунду вытеснила весь окружающий ад. Шульц, стоя на коленях, уже подвесил к дверному косяку перевёрнутой машины стеклянную бутыль, от которой тянулся тонкий белесый шнур, соединённый с рукой пострадавшего. Прозрачная жидкость медленно капала из бутыли, устремляясь по шнуру.
Я невольно застыл. Неужели в будущем научились заменять кровь какой-то чудной жидкостью? Или это лекарство, вливающее в человека жизнь, чтобы раны не унесли её окончательно? В памяти возникло знакомство с Александром Богдановым, с которым я встретился в книжном магазине. Он же и привел меня в революционный рабочий кружок. Я вспомнил рукопись одного его фантастического романа, в котором он описывал, как марсиане переливали друг другу кровь и жидкости, чтобы стать едиными.